Кафе смерти полностью

– Я же не могу ее сюда привести. – И тут же останавливаю себя. Ловлю обиду, зажимаю в кулак. Не время, не время обижаться.

– Отвела бы ты ее на улицу, откуда пришла, пускай туда и уходит.

Утром забегаю домой ненадолго – Жужка спит в коридоре на коврике, как обычно, как будто и сама хочет уйти уже. Насыпаю корм, достаю поводок. В лифте сталкиваюсь с Анечкой, дочерью соседки.

– Ой, – Анечка гладит Жужку по холке без разрешения, – а это ваша собачка плачет по вечерам?

〈…〉

Мама вернулась с хлебом и упаковкой малины, маленькой пластиковой коробочкой, ягоды одна к другой, красно-розовые, чистые, на кончике языка сразу же сладко. Я сглотнула, протиснулась в угол на свой стул, достала из коробочки одну.

– Я не заплатила. – Мама стояла в дверях кухни.

Уже переоделась, на ногах две пары шерстяных носков, одни торчат из других.

– За что?

– Они мне должны.

Мама расставила ноги и оперлась рукой о стену. Хорошо, я покивала и почувствовала, что между пальцами все еще зажата ягода.

– Не хочешь сесть?

– Они все мне должны. И ты мне должна.

– Ну хорошо, я должна – хочешь, я буду покупать тебе малину?

– Да нет же, – мама поморщилась и закрыла рукой воспаленный глаз, – я возьму сама, потому что… ну а как еще, Марин? Как еще?

Я ответила ей, что не знаю, как еще.

Через пару дней после разговора с врачом, после того, как с врачом говорила я, пока мама сидела на слишком низких холодных синих сиденьях и стягивала с ног мокрые бахилы, через пару дней после этого я написала: «Лиза, привет, приезжай», а потом, после того, как она не ответила, написала еще: «Лиза, привет», и еще – «привет, Лиза» – и на третий раз, уходя из дома, высыпав остатки корма в Жужкину миску (на самом деле – мою старую, детскую еще глубокую тарелочку с птичками по каемке), я оставила дверь в квартиру приоткрытой.

А утром Жужки уже не было.

〈…〉

Жужки не было уже полгода. Мама была. Я перебралась в свою старую комнату, вещи толпились в ней, вываливались на меня из тумб, копились на всех поверхностях. Под звуки из маминой комнаты я лежала на узкой кровати и разом напрягала все тело: ступни, икры, бедра спину и живот – сжимала челюсти, зажмуривалась, поднимала плечи, задерживала дыхание.

Утром комната нагрелась на августовском масле и начала шипеть.

Я повернулась на другой бок, натянула на глаза простыню, в очередной раз подумала о том, что надо дойти до рынка и купить занавески. Шипела не комната, шипело что-то за дверью на кухне, звенела посуда, хлопала дверца холодильника, и я вдохнула сквозь ткань сытный, плотный запах жареных яиц и ветчины.

– А, это ты?

Как будто в квартире живет кто-то еще. Я протерла рукавом пижамы нос и опустилась на табуретку.

– Мам, это что такое?

– Я глазунью сделала, ты вроде любишь ее?

Я не помнила, что значит любить глазунью.

Мама уменьшилась за последние полгода, ее плечи, локти, колени стали острыми, маленькая геометрическая фигурка. Отвернулась от меня, что-то запела, выключила плиту и шлепнула на тарелку яичницу из сковороды.

– Ты сегодня хорошо себя чувствуешь, да?

– Очень. – Мама возила вилкой по тарелке, пытаясь отделить кусок пригоревшей яичницы. Отделила, положила в рот, посмотрела на меня и спросила: знаешь, что говорят друг другу яйца, которые варятся уже десять минут?

– Что?

– Мы такие крутые, – губы медленно растянулись в улыбке, – поняла, да? Крутые.

Я не поняла. Я думала и смотрела. После второго курса терапии у нее пожелтели зубы и несколько пришлось удалить. Ставить импланты не было смысла. Мама так считала. Я, наверное, тоже. Яичница в тарелке плыла в лужице масла, мне вдруг захотелось выкинуть ее из окна, вскочить, закричать, хлопнуть дверью.

– Да. – Я тоже улыбнулась.

– Ну ладно, доедай давай, – она отодвинула тарелку, на ней осталась почти целая глазунья, – а потом я тебе кое-что расскажу. Я кое-что узнала. Мне рассказали. Это хорошие новости, Мариша.

Вечером я гуглила.

У Славочки в детстве был старый кот, которого усыпили. Он рассказывал, что обнимал кота, пока врач делал укол, и потом уже, после того как ему сказали: все, все, Славочка, отпускай, – после этого у кота еще дернулась лапка. Как будто не все, Марин, – я шла домой после этой истории, и всюду мне мерещились коты.

〈…〉

Карты показывают, что от метро до аптеки можно доехать на трамвае, но я решила дойти пешком. Осень теплая, еще тянет за собой лето, как бездомная собака – нитку слюны из пасти. Похожа на Жужку. Собака подняла голову и посмотрела на меня матовыми глазами-каштанами. Я достала из кармана бумажку, на которой записан адрес, – пешком через дворы карты показывают двадцать восемь минут. Аптека оказалась на Северо-Западе, человек в самом дорогом чате моей жизни сказал, что можно попробовать здесь; если попросят рецепт – придется доехать до Балашихи. Но скорее всего, не попросят. Вы, главное, не нервничайте, вы на данном этапе не делаете ничего противозаконного.

На данном этапе.