Кафе смерти полностью

Классе в пятом мы с Кариной зашли в магазин, а у меня в сумке была открытая пачка сухариков, купленная в другом месте. На кассе продавщица попросила нас показать карманы, а потом громко говорила, поднявшись со стула: я так и знала, я так и знала, да еще и сожрали уже половину. Наверное, это самое близкое к противозаконному, что я делала в своей жизни.

Бумажка в кармане порвалась на сгибе, и я не могла остановиться, поддевала ее пальцем, переворачивала с одной стороны на другую, сжимала в кулаке. Хотелось, чтобы надпись растворилась, чтобы буквы размыло, чтобы я забыла адрес и не смогла найти аптеку, и пришлось бы возвращаться домой, и мама бы вышла в коридор: купила? А я бы: нет, не нашла аптеки, ее и нет уже, наверное. Я доеду до Балашихи, потом только. И я бы легла спать. Я повернула во двор и увидела светящийся в темноте зеленым крест.

〈…〉

– Мариша, космос, он же, ну, – мама приподнялась на кровати, – постоянно расширяется, и…

У мамы в день есть часа два свободного времени, это когда «Лирика» действует и можно смотреть телевизор. Ее последнее увлечение – передачи про космос. Я иногда захожу к ней в комнату: темно, она лежит, укрывшись старым и жестким шерстяным одеялом, окна закрыты, продышала весь воздух, и только глаза – большие, как черные дыры по телевизору, детские какие-то глаза.

– Ага, расширяется. – Я снова чувствую, как начинает сводить мышцы спины. Она так говорит это, как будто пытается мне что-то доказать.

– И я узнала, что вот если кто-то хочет долететь до звезды, то он никогда не долетит – это очень долго. И потом еще, знаешь, – мама промокает платочком глаз, он теперь у нее слезится сам всегда, как будто она постоянно плачет, – космос расширяется, ты летишь, а звезда от тебя постоянно отдаляется.

– Отдаляется.

– Вот так. – Мама улыбается.

Год назад, когда я первый раз отвезла Жужку к ветеринару, ей назначили курс собачьих антибиотиков. Когда я пыталась раскрыть пальцами ее пасть и положить на язык таблетку, она начинала вырываться, скулить, дергать лапами, а я тут же начинала плакать, ничего не могла с собой поделать. Получалось глупо: собака скулит, я рыдаю и пытаюсь уговорить ее своими человеческими словами съесть таблетку, но, как только я перестаю совать ей пальцы в рот, Жужка тут же радостно принимается носиться вокруг меня. В итоге я начала толочь таблетки. По одной каждое утро, раздавить широкой стороной ножа, смешать пыль с влажным кормом.

Мама попросила меня сделать все в течение месяца, но не говорить ей, в какой именно день. Она сказала: не хочу знать, когда долечу до звезды. Я подумала: какой пафос.

〈…〉

Я стряхнула ножом последнюю партию перетертых таблеток в воду и размешала все ложкой.

Ри уверена: мама будет стоять на пирсе. Будет стоять там, где она красивее всего. Море зимой сизое, линии горизонта не существует, плоская земля боком уходит сразу в космос. Мама будет стоять спиной, они с Мариной остановятся у начала песка, Марина будет щуриться, а Ри щуриться не надо, она все знает. Мама обернется и будет точно такой же, а главное – Ри тоже будет точно такой же. Самое провальное путешествие на свете. Одиссей ничего не понял, никого не встретил, никак не изменился. Одиссея тащат домой за шкирку.

В новогоднюю ночь, пока горели бенгальские огни, Ри успела поймать мысль: хочу, чтобы мы приехали, а ее там не было. Тут же завибрировал телефон, и Ри выбежала в коридор, достала: мама. Почти нажала на красную иконку, но в последний момент передумала.

– Риша. – Молчит, набирает воздух и молчит дальше.

– У меня все хорошо.

– Хорошо.

Из комнаты послышался голос Марины и потом низкий смех ее подруги из школы, маленькой женщины с темными птичьими глазами. Выглянула гримерша и замахала рукой, три крупных позолоченных браслета со звоном сползли к локтю. Из открытого на кухне окна тянуло холодом, а от комнаты, от Насти – теплом, уже заветривающимися салатами, натертой свеклой и майонезом, дешевыми пластиковыми шарами из «Ашана».

– Мама. – Ри показала Насте рукой на телефон и отвернулась к стене. – Я ей ничего не рассказывала.

– А хочешь?

– Не знаю. – Ри почувствовала, что жар поднимается от груди, ползет по шее, расходится по щекам.

В телевизоре запели что-то очередное про новое счастье. Песню подхватил сильный и на удивление чистый Настин голос. Ри выключила телефон.

После того как за Катей часам к четырем приехал какой-то злой мужчина на такси, а Марина легла спать, Ри вышла с гримершей на балкон. Пальцы приятно жег горячий бочок чашки с «Нескафе».

– Гениально. – Ри стряхнула с поручня снег.

– Знаю, мне всегда после алкашки хочется эту растворимую лабуду.

На заваленной снегом площадке темнели следы от ночных салютов. По двору медленно прошел человек в распахнутом пальто.

– С Новым годом! – крикнула Настя.

Человек пошатнулся, поднял голову, помахал рукой и пошел дальше.