Кафе смерти полностью

– Слушай, – Настя громко отхлебнула кофе, – у меня тут выезжает соседка из квартиры, я подумала, а вдруг ты захочешь?

– Что?

– Жениться на мне. В смысле – что? Заехать в квартиру.

На языке образовалась сладкая кофейная пленка, Ри сплюнула. Слюна повисла на кончике языка, потом оторвалась и упала в снег. Настя засмеялась и тоже сплюнула.

– Я возвращаюсь домой.

– Зачем?

– Не знаю. – Не хотелось смотреть на Настю, Ри наклонила чашку и вылила с балкона на снег остатки кофе. – Я даже не знаю, зачем я приезжала.

Под деревьями на краю площадки стоял отец. Ри показала на него пальцем:

– Видишь, там?

– Где? – Настя подалась вперед.

Через несколько дней они загрузились в машину Марининой подруги. От Насти пришло сообщение:

Ри ничего не ответила.

Мимо пронесся дорожный знак с перечеркнутой Москвой. Марина переключила радио, и еще раз, и еще один, пока в машине не зазвучала какая-то джазовая мелодия. Ри отвернулась к окну. Все вокруг было серо-белым.

– Не холодно?

Ри покачала головой.

– Есть не хочешь?

Вправо-влево головой.

– Мы так и будем ехать все два дня?

Посмотрела на Марину. Попыталась найти в ней что-то знакомое. Быть может, нос. Или глаза. Марина смотрела на дорогу. Руки спокойно лежали на руле, елочка покачивалась на зеркале. Марина продолжила:

– Знаешь, а ведь я тебя видела, когда тебе был год, я приезжала домой на лето.

Ри сглотнула и снова отвернулась к окну.

– Это был последний раз, когда я видела твою маму. И Кирилла. – Ри вздрогнула, а Марина повторила еще раз: – И Кирилла.

Время шло медленно, деревья сменялись полями. Проезжали через маленькие мокрые города. На заправке, расстегивая джинсы в узком грязном туалете, Ри подумала, что можно не идти в машину, можно развернуться и побежать в сторону леса. Но зачем? Она потрясла задницей, стряхивая капли – туалетной бумаги не было, – потом натянула трусы, джинсы и вышла.

Засыпая в машине, она прогоняла в голове сцены: ссору с мамой, школьные линейки, дни рождения, снова ссору. Что, если бы она ничего не знала?

Ри и сама не понимала, почему она прочитала это письмо.

Перед этим кричали. Ссоры всегда шли по одному и тому же сценарию, память о них оставалась, как память горящей свечки, воск застывал толстыми стенками, а места для огня становилось все меньше. Раз за разом мама спрашивала, что Ри будет делать дальше. Отвечала: да сдалась мне эта Москва. Тогда мама говорила: езжай тогда в Питер, езжай в Краснодар, езжай хоть в Новосибирск – куда угодно, только уезжай, Риша. Куда угодно не хотелось, особо не хотелось ничего. Половина одноклассников не пошли дальше учиться, часть ушла еще после девятого класса, одна девушка уехала в Москву, и учителя говорили о ней шепотом, как будто боясь сглазить: поступила, уехала, уехала, поступила.

Иногда Ри мечтала, что это она поступила, она уехала, но представлялось всегда не то, где она могла бы сейчас быть – там туман и пустота, – а то, что осталось дома. Как мама стоит в дверях ее комнаты. Как другим рассказывают: а вот наша девочка сейчас в – Ри попыталась подставить что-то, в Москве, в Краснодаре, в… – везде пустота.

Вместо того чтобы уехать, она лежала. Из своей комнаты в большом доме она перебралась во времянку, там пахло сырой штукатуркой, а по полу разгуливали пауки с длинными лапками, но зато маминому тоскливому взгляду туда было попасть сложнее: нужно пройти через двор, обойти заброшенный курятник, спуститься к дому, придумать повод зайти, зайти, узнать, будет ли Ри обедать, посмотреть по сторонам, вздохнуть, закатить глаза.

– Мам, не начинай, – закрыть глаза, открыть, увидеть все ту же позу, – дай мне время.

– Сколько?

– Не знаю, – повернуться на бок.

– Неделю?

– Не знаю.

– Сколько: две, месяц? До конца лета?

– Я не знаю!

– У тебя было все время, – мама резко развернулась, – твое и мое.

Ри услышала, что она замерла у двери, постояла несколько секунд – не буду отвечать, назло не буду, – и мама вышла.