Кафе смерти полностью

– У меня нет сестры, – механически ответила Марина.

Отец улыбался.

– У тебя есть сестра, была сестра. Я знаю, Лиза. Это я. Помнишь, вам сказали, что ребенок умер? Не умер, это я. Я!

Ри почувствовала, как в глазах начинает рябить. Руки, ноги задрожали, ее как будто растягивало в стороны, и тело начало расползаться по швам.

– Это я! – Она крикнула громче. – Я!

Но Марина все так же стояла.

Зато отец открыл рот и беззвучно засмеялся.

– А ты, – Ри сделала несколько шагов к отцу, – уходи, я тебя не хочу. Уходи!

Отец согнулся пополам от смеха. Зашумел ветер.

И Ри побежала.

– Закрой руками, вот так. – Девочка сложила ладони лодочкой.

Ри повторила. Девочка поднесла свои ладошки к глазам, приоткрыла их и посмотрела внутрь.

– Что там, что там, что там!

– Погоди. – Девочка закрыла ладошки. – Давай, подставляй.

Она опустила что-то Ри в руки. Ее пальцы оказались прохладными.

– Закрывай скорее, убежит ведь!

И Ри тут же закрыла большими пальцами выход из лодочки.

– Чувствуешь?

– Да. – Ри улыбнулась девочке с холодными руками.

– Щекотно?

– Ага.

В руках – ничего, пустота, воздух. Ри закрыла глаза, прислушалась. Вот сейчас. Что-то шевельнулось? Провело мягким пухом по ладони. Или нет?

– Ладно, отдавай.

Ри не двигалась, вся – ладони.

– Ну отдавай, чего ты! – Открыла глаза, девочка переминалась с ноги на ногу. – Это мое, отдай!

И Ри побежала. Бежала, стараясь не сжать ладони слишком сильно, чтобы не раздавить то, что дала ей девочка.

– Эй! Так нечестно!

Но Ри бежала, до подъезда оставалось несколько прыжков.

– Ну и дура, дура! Это же все понарошку! – услышала она, и дверь за ней закрылась.

По телу прошлась горячая волна. Под мышками пару секунд что-то покалывало. Наконец она сделала глубокий вдох, опустилась на ступеньку и аккуратно раскрыла ладони.

В них ничего не было.

После той внезапной поездки в Москву они с мамой вернулись домой. Ри хотелось гулять, хотелось показывать пальцем на витрины и получать то, на что она показывала, хотелось залезать на деревянную Русалочку и осматривать с нее все вокруг, но мама дома снова стала собой. Перед сном, лежа в кровати, Ри спросила, где папа, а мама ответила, что его больше нет. Она сказала: он умер, а Ри ничего не поняла. Тогда мама еще раз повторила эти пустые слова и добавила:

– Но он всегда будет рядом с тобой.

– Это как?

– Ты почувствуешь. – Мама поцеловала ее в лоб и вышла из комнаты, оставив приоткрытой дверь.

Темноту разрезала желтая полоса света, она ползла по полу и даже залезала на стенку под окно. Ри пыталась почувствовать, но не получалось.

В тот день, сидя на ступеньках в подъезде и смотря на свои пустые ладони, Ри подумала, что раз девочка с холодными пальцами может, то и у нее получится. Она представила, что несколькими пролетами выше, на третьем этаже, облокотившись о перила, стоит отец. Она представила, чем от него должно пахнуть – железной дорогой, представила его шершавые ладони, кривой большой палец на правой ноге, мягкий живот – и наверху что-то скрипнуло, шаркнуло, кашлянуло. Знакомо кашлянуло.

Весь день был белым. Белое проносилось за окнами машины. Ри поехала сзади, чтобы еще немного поспать. Спать не получалось, она смотрела на Маринины белые руки на руле. Белое небо иногда перечеркивали птицы, но это только усиливало его белизну. Вернувшись домой вчера, Ри рассказала Марине все, что знала. Ночью, уже лежа в кровати, спросила в стенку:

– Можешь описать мне ее, Лизу?

Марина молчала. Спала или притворялась, что спит.

Утром сели в машину, тоже молча.

Белое утро, белый день.

– Она была очень красивая. Есть. Она есть очень красивая.

Ри не шевельнулась, а Марина продолжила:

– Она говорила, что мы с ней в детстве думали одни мысли на двоих. Я любила ее одежду. И просто ее любила. Ее все любили. Она была хорошая. Есть.

Марина свернула на белую обочину. Остановилась, забарабанила пальцами по рулю. Обернулась и посмотрела на Ри.

– Мне сложно, но я тебе все расскажу. Потом только, ладно? Сейчас давай просто довезу домой к маме. Тьфу. Домой просто. Домой к Карине.

Ри села. Марина продолжила:

– Когда умирала наша мама, она не приехала.

– Кто?

– Лиза.

– Мне жаль. – Вокруг как будто стало еще белее.

Ри испугалась, что Марина сейчас растворится в этой белизне. Она открыла дверь, обошла машину и пересела вперед.

Убьешь птицу, убьешь и ребенка, убьешь ребенка, убьешь и птицу. Баба Нино низким голосом нараспев тянула слова. В доме темно, сухо, как в бане, и пахнет лавровым листом. Лица старухи не разглядеть. Волосы в колтунах, платок сполз на плечи. Убьешь птицу, убьешь и ребенка – да, девочка? Карина зачем-то кивнула.

– Гамаюн, знаешь такую птицу?

Карина снова кивнула.

– Ну-ну. – Баба Нино поднялась, оперевшись на стол.

На Карину пахнуло подсолнечником и забродившей ежевикой. Под ежевикой еще что-то было: густой, жирный, как говяжий бульон, запах тела, пота, крови, запах только что забитой коровы.

– Такая птица, – продолжила баба Нино, – у которой нет ни ног, ни крыльев, обрубленное тело, которое движет себя вперед с помощью хвоста. А лицо у птицы женское – знаешь, чье?