Кафе смерти полностью

Карина кивнула, чувствуя, как сухость этого дома пробирается к ней в горло. Ноги ватные, ноги куклы.

– Ну-ну.

Двор у бабы Нино зарос сухой травой. Карина шла к крыльцу, отбрасывая в сторону носком ботинка мягкие гнилые яблоки. Это все байки, – говорила себе, – байки, байки, все неправда, что про нее говорят (и тут же спрашивала себя: а зачем тогда идешь, если неправда?). Постучать в дверь, зайти, сказать: соседка я, через три дома живу, Карина. Каринка. Карина. Она потянула вниз кофту, стараясь прикрыть – что прикрыть? – живот, пятно на джинсах, промежность, пизду прикрыть. Нет ли у вас лекарства? Тогда она спросит: какого именно лекарства? И Карина попросится внутрь, а внутри расскажет.

Постучала в дверь, дерево сухое, старое, кто-то выскреб на нем ножом большими буквами:

Почему шлюха? Баба Нино была старой, ходила по двору буквой гэ, волочила ноги, Карина как-то видела ее в магазине – на руках вьются синими жгутами вены, два ногтя наполовину черные. Слово шлюха отскакивало от этого старого тела, как ненужный винтик, оставшийся после сборки стола. Карина успокоилась, постучала еще раз.

Баба Нино открыла дверь, Карина встретилась с ее белесыми глазами, вдохнула, чтобы начать заготовленную речь, но не успела – старуха шагнула вглубь коридора, поманив Карину рукой.

– Ну-ну, лекарство, говоришь? За лекарством в аптеку ходят.

– Мне нужно особое.

– Сможет птица зубами в тебя вцепиться, если ей крылья и ноги отрубить?

– Зубами? – Карина тряхнула головой. – Клювом?

– Ну рассказывай, что у тебя.

– Я хочу… – голос задрожал, – хочу, чтобы внутри ничего не было. Хочу, – щеки, уши обожгло, еще больше запахло потом, сырым мясом и ежевикой, – хочу избавиться от ребенка, если он там уже есть.

Баба Нино засмеялась низким и глубоким женским смехом. И сквозь смех запела в полную силу: убьешь птицу, убьешь и ребенка. Карина помнила, что рассказывали про песни бабы Нино, но ничего не чувствовала, только руки тоже стали ватными, мягкими, кожа как грубый холщовый платок, а потом что-то задребезжало внутри, как будто блюдце разбилось, и ее захлестнуло ежевичным духом.

У Марины глаза стали большими, круглыми, когда она рассказывала: выхожу – Кирилл – у двери – Лиза – Кирилл – Лиза – Кирилл! – Лиза! – вдохнула, но Карина успела ее вовремя остановить. Подумала: дура Лиза. Сказала: Кирилл дурак. Почувствовала себя так, будто рис, оставленный в холодильнике, испортился ровно в тот день, когда она его захотела. Но уже вечером, засыпая, поняла: не хотела и не хочет, просто все вокруг дураки. Утром сварила себе рисовую кашу.

Три года назад на пирсе было мокро, волосы хлестали лицо, голые ноги замерзли и пошли мурашками, Кирилл первый к ней потянулся, она думала: но мне же должно понравиться, мальчики с девочками, девочки с мальчиками. Огромный скользкий язык быстро возился у нее во рту справа налево, вниз и вверх. Потом рука Кирилла оказалась на ее заднице – это было лучше языка, но тоже как-то неправильно, неловко, и что-то уперлось в нее спереди. Неправильное взлетело, разорвалось в небе, Карина вывернулась и убежала.

С Лизой все было правильно. Как на фотографии в альбоме. Лизины ноги, Лизины волосы, правильные Лизины зубы. Лиза с Кириллом тоже вышли правильно, поднялись и подрумянились, как аккуратно слепленные мамой Марины пирожки. Оказались все за одним столом, разломили свои пирожки, у всех начинка липкая, красная, а у Карины – земля.

– Счастливый пирожок у Карины, – засмеялась Лиза, отбросила назад правильные волосы.

Зажмурилась, выдохнула и впилась зубами.

Оказалось, мак.

Лиза не ездила на косу, там в лесу пили, ебались, разжигали костер. Там ее правильные волосы могли пропахнуть едким дымом, а красивые кроссовки намокнуть.

У Марины тоже были правильные волосы, но она их заплетала в неправильные косички или затягивала резинкой хвост так, чтобы он стоял на голове как фонтан. Но в лес тоже не ходила – с того первого раза, когда она просидела рядом с Кариной все время молча на бревне, а потом ушла.

Да и Карина не ходила. Почти.

Иногда только неправильное начинало подниматься, как тошнота, подступать к горлу, тогда Карина сначала долго чесалась, садилась на кровати и снова ложилась, подходила к двери и стояла, прислушиваясь, а потом быстро накидывала оставшуюся от отца старую ветровку и тихонько вылезала из окна.

– Когда? – Парни смеялись так, как они умели. Громко, грубо.

Карина тоже научилась так смеяться, но только здесь, только в лесу. Она стояла дальше от костра, под сосной. Кирилл что-то сказал, и все снова заполнилось голосами:

– Сегодня? Сегодня?

– И как она, – спросил самый низкий из всех.

Карина прищурилась: Саша. Списывает у Марины историю весь год. Саша продолжил, на последнем слоге его голос сорвался и перешел на писк: