Она рухнула в кожаные объятья, почти мечтая, чтобы мамочка вошла вон в те двери и на лице у нее было бы выражение: «Мамочка сейчас возьмет на ручки свою девочку, которую даже папочка не должен касаться мочалкой»
Она лежала и лишь наполовину верила в то, что теперь обрело своего рода завершение.
В ту ночь, когда к ней в комнату влез чужак, она не испугалась, не сразу, не с самого начала. Конечно, она замерла в кровати от неожиданности, но не от страха. Даже нож не испугал бы ее – она читала, что грабители угрожают ножами, но этот не угрожал.
Он влез неуклюже, если не сказать шумно, и чуть не свалился, зацепившись обувкой за подоконник – словно какой-то дилетант. Правда, в дальнейшем представлении были моменты, где он показал себя более опытным: к примеру, искусно откинул простыню. Потом улегся рядом с ней. Это было так естественно. А поскольку, как ей показалось сейчас, именно этого она всегда ожидала, она повернула лицо в ту сторону темноты, откуда должны были смотреть на нее его глаза. И приготовилась схватиться с ним в чудесной, но взыскательной игре – игре, в которой ей еще не доводилось участвовать, она лишь репетировала ее, шаг за шагом, в потаеннейших уголках сознания, хруст костяшек, сплетение ног в единый, крепкий канат. Затем, согласно правилам игры, она подзадорит его погрузиться глубже в ее безмолвный рот. Она почувствует, что его сила зависит от него, и при малейшем колебании она станет побуждать его своим всепроникающим поцелуем, покорять другие вершины – по ее выбору. Она, и только она, будет повелевать решительным ударом.
И вот она не отворачивала лицо от своего желанного незваного гостя. И ждала первого шага, а тем временем его кеды, сквозь которые она ощущала форму его больших пальцев, скребли ее голые ноги, а сильно засаленная поверхность его джинсов зацепилась за подаренную мамой «прелестную ночнушечку».
Еще несколько мгновений – и он набросится на нее. Но пока она ждала, тошнотворный, мерзкий, кисловатый душок подозрения начал просачиваться в ее ожидание: а что, если окажется, что это никакое это не испытание силой, а все-навсего оскорбление бессилием?
Она выпростала руки. Взялась за его предплечья: на ощупь они были как влажное оперение поверх костей. Только тогда он начал слюнявить ее рот тугими, пахнущими прогорклым жиром губами. Он впился в ее щеку зубами, и она представила себе эти зубы – мелкие, неровные, кариесные.
И была настолько потрясена, что ударила этот рот кулаком что есть сил, и его голова с шипением уткнулась в ее подушку.
Ситуация накалилась до такой степени, что она чуть не опрокинула лампу, когда потянулась, чтобы включить ее. Лампа покачалась, но выстояла. И щелкнула.
Голова на подушке стонала. Фелисити видела синеватую щетину и провал в ней, открывавший, как она верно угадала, мелкие, испещренные чернотой зубы. Вонь разложения ударила ей в ноздри из раззявленного рта.
Ее самоотверженность была оскорблена таким неаппетитным партнером.
– А что ты хотел? – набросилась она на него. – Вполз сюда, как какой-то таракан, да еще такой мерзкий, грубый!
Он отвернул от нее лицо, словно свет лампы слепил его. И хотя ее голос, когда она обращалась к нему, звучал даже громче обычного, он притворялся, что ее не существует.
– Что! – Это был не вопрос вовсе. – Ах, я знаю, ты получаешь свое. Надругавшись над слабыми, истеричными созданиями, перепуганными школьницами или полупарализованными старушками. Мне даже спрашивать не надо – я читаю газеты.
Но он не отвечал. В их совместном молчании ей казалось, что она слышит каждое движение его век.
– Если не знаешь, поверится с трудом. – Отпрянувший незваный гость внезапно вызвал в ней приступ ярости. – Даже если бы я захотела тебя, ты бы не смог. Ты такой – мерзкий!
И она принялась хлестать этого мужика тыльной стороной руки, била кулаками по небритым щекам, так что его голова моталась из стороны в сторону на подушке.
– Ах, ты!
Привстав на колени, она колотила его кулаками по ребрам, а он извивался, скулил и хрипел под ее ударами.
– Слышь, имей сердце! Что за игры у тебя?
– Никаких! – Она не могла бы объяснить, что на нее нашло, но пробормотала в ответ: – Никаких
И вдруг ее охватил огонь: она упала на него, лаская его щеки своими щеками, закрывая его и без того безымянное лицо волосами, и погрузила язык ему в рот.
Ужас его оглушительно захрапел вокруг нее, и она отстранилась: тошнота, вызванная запахом прогорклого жира и отвращение к раскисшим картофельным чипсам заставили ее отпрянуть и сесть на колени.
Если бы он в этот момент дернулся, чтобы убить ее, она даже не заметила бы этого.
– Вот этим ножом ты их резал?
Она вытащила нож из ножен, висевших у него на поясе и взвесила на ладони, нацелив в него клинок.
– Давай! – сказал он. – Твоя взяла!
Она не хотела убеждаться в том, что глаза, мерцавшие в приглушенном свете, оказались крошечными, маслянистыми и жалкими.
–
