У Косты Иордану не было времени обдумать ответ, который вошел бы в историю, так что он просто сказал:
– Иди и засунь ее себе в очко!
Реплика должна была прокатиться громом, отражаясь от облупленных стен, но на деле вышла писклявая, срывающаяся мальчишеская угроза.
Так что он бросился наутек. Бегом от собственного псевдогрома. Бегом через пустой рынок. Бегом, перебирая слишком короткими, когда-то мускулистыми, а теперь отечными, подгибающимися ногами.
Ветер и тишина ополчились против него.
Он рассекал ветер и тишину, пока улицы, иссякнув в переменчивых волнах Агоры, не разорвали в клочья остатки его сил. Он упал, задыхаясь и хрипя, среди земляных насыпей, рухнул прямо на пожухлые стебли каперсов. Здесь в прошлые годы они с Лукасом – его лучшим другом – рыскали летом, покатываясь со смеху над парочками, колыхавшимися среди переплетающихся каперсовых лоз и запаха пыли, все еще теплой от солнца, под желтой луной. Теперь каперсы только шуршали, когда ветер трепал их сухую шелуху. Парочки исчезли вместе с бархатными ночами. С истаивающими по капле дынными льдами. С набухшими, взрывающимися золотыми лунами. В этом году только худенькие девочки, трагически обремененные, толкали ветер животами.
Бездыханно приникнув к зимней траве, он внезапно осознал, что не может пошевелиться. Не от бессилия, не только. Ему привиделось блюдо с жареным козленком, которое он съел где-то на Халандри. Память сотворила из этого козленка музейный экспонат: бронзовая корочка, взрезанная не по какой-то мифической прихоти, а исключительно ради сочности, под ней полосы розовато-мраморной зернистой мякоти, кости, еще не достигшие окончательной скульптурности. Самая суть – изысканные маленькие почки.
Слезы покатились из-под его зажмуренных век на шепчущие каперсы. Мучительнейшие живые соки снова хлынули по его венам, мускулы окрепли, как зеленые лозы, член вступил в схватку с ширинкой.
Он сел. Конечно, в прошлом он заслуживал и яиц, и пары банок немецкого мяса. Бах только притоптывал рядом с нуждой набить рот съестным. И всегда превращаясь в итоге в одну и ту же слюнявую тварь, дух возвышался над ним и ухмылялся на всю Агору.
Коста встал на ноги, хватая горсти песка, какие-то осколки. С немецким капралом будет не так грязно, зато больнее, наверное. Да и все равно госпожа Василопуло со своими помятыми грушами и совершенными яйцами уже отправилась к сестре, предварительно отмыв гостиную. Остался немец с мясистыми ручищами.
Коста (все звали его Костаки, но он видел себя печатной надписью «ИОРДАНУ» – заглавными буквами) в конце концов шел в том направлении, куда гнали его двусмысленные устремления, хотя неровная почва под ногами и затуманенное сознание все еще удерживали его от окончательного решения. Чуточку дольше. В обычные времена он пробирался бы по Агоре осторожно, прислушиваясь к любому сокровенному хрусту. Впрочем, теперь ему нужно было спешить. Он начал прихрамывать. Наверное, все-таки покалечил ногу. Петля из лозы поймала его за щиколотку. Он дернулся. Оступился. И, наконец, зацокал бегом по улице, что вела прямо к Монастираки.
Он мчался.
Заглатывая воздух.
Он мчался мимо железных ставен. Плоские физиономии шлюх и спекулянтов маячили в подворотнях. Казалось, они ничуть не удивлены. Может, считали его своим? Его запах был под стать этим сырым коробкам с облезающей штукатуркой, тряпью, которое и украсть-то негоже, дерьму. Пока он разыскивал капрала, который должен был дожидаться его. Не верилось, что изваяние могло растаять. Или жестянка с немецким мясом.
Эта консервная банка сама по себе была слишком явственна. Рот у Косты обложило, но какие-то липкие бутоны выросли на языке. Ладони уже пульсировали от порезов, полученных, пока он терзал жестянку. Чтобы добраться до мраморного мяса за зубастым краем.
Все, что он пробегал теперь: дома, лавки, мимо которых ходил всю свою жизнь, и тот раздвоенный пыльный кипарис, памятник Диогену – все это зиждилось на разумном постулате практичной жизни, которая все еще была возможна, и кто-то даже продолжал ее вести. Вот он, например, просто руководствовался практическими соображениями. Он никогда не смог бы глотать сырые яйца. Пришлось бы нести их домой, варить, делиться с тетками, чья преданность сделала его таким уязвимым, со служанкой, чей мужицкий аппетит не унялся с возрастом. Так-то. Яйца. А мясо он мог сожрать, отвернувшись к стене, по пути, набить им полный рот и забыть о боли, которую пришлось вытерпеть, добывая его.
Мясо.
Как тоскливо и нелепо он почувствовал себя, когда до него дошло, что именно он делает, обшаривая взглядом тупики и подворотни в поисках призрачного капрала. Если бы они только встретились, он бы жадно впился губами в мясистый рот. Может, даже слишком торопя и напирая. Но все – все немцы любят поговорить о Вагнере, и ни один грек не может обвинить музыку в измене.
Так что, как видите, дух способен выжить даже в выгребной яме, и православной вере стоит поумерить свое православие.
