– Коричневый с розовым? – Сегодня ей было не так интересно, но больным надо потакать.
– Угу. Чтобы мужчина ездил в розовой тачке!
– Пепельно-розовый – модный цвет, – сказала она со знанием дела.
– Не для мужчин.
– Может, это его жена выбирала. Может, у них в семье она главная.
– Ну, раз он из подкаблучников, так нечего и переживать за него, – засмеялся Ройял.
Она посмеялась с ним за компанию. Все говорят, что они живут душа в душу, и это правда. Что она будет делать, если Ройял уйдет первым?
На улице образовалась пробка. Водители сигналили, высовывались из окон, переговаривались, но человек в коричнево-розовом «холдене» просто сидел.
Если подумать, она уже видела его раньше. Да. Хотя он и неприметный.
– Двадцать минут шестого, – сказала она, посмотрев на часы. – Я его уже видела, он постоянно здесь ездит. Руководитель, наверно, какой-нибудь.
Ройял отхаркнулся и сплюнул. Хотел за край, а попал на веранду. Лучше не замечать, не волновать его лишний раз. Она смоет это потом, из лейки, когда завезет его в дом.
– Руководители! Боятся, что все пропадут без их руководства. В наше время люди дело делали, а не руководили. И не стыдились в этом признаться.
Она не ответила, зная, что ответа не требуется.
– И голова у него какая-то сплющенная. Дурацкая голова.
– Может, он родился таким. Внешность не выбирают, как и религию.
Как-то вечером здесь разбился «шевроле», погиб молодой водитель. Бедная его жена, бедные детки. Она схватила пару одеял и коврик, подарок Хейзел, сгребла подушку с кровати. Ройял что-то кричал ей вслед.
Она бросила одеяла и подушку на мостовую, под оранжевым небом. Парень всё вертел головой, как будто хотел ей что-то сказать. Фотограф из «Миррор» заснял ее – сказал, что так будет трогательней. Пришел священник, фотограф и его снял. Миссис Долан сказала, что он совершил сворование, но над чужой религией, как и над формой чужой головы, смеяться нехорошо, и миссис Долан прекрасная соседка, большая чистюля. У них вся семья такая.
Вернувшись на веранду, она испугалась, что Ройял вот-вот вывалится из кресла.
– Ты что, Элла? – выдохнул он. – Как теперь кровь отмыть?»
О крови она не подумала, хотя, конечно, вся перепачкалась, и одеяла испачкала, и красивый онкапарингский[16] коврик Хейзел. Ну, не ему ведь отстирывать.
– Я узнаю, как. В молоке замочу или еще что-нибудь.
Сказав это, она наклонилась и поцеловала Ройяла в лоб на виду у всей Парраматта-роуд, о чем сразу же пожалела. Он выглядел таким беспомощным в своем инвалидном кресле, и лоб у него был холодный и влажный. Но сделанного назад не воротишь.
Счастье, что они все еще могут сидеть вот так на веранде. Ройялу становится всё хуже и хуже. У него застарелая грыжа, которую он боится оперировать из-за сердца, а тут еще артерит.
– Артрит, – поправляет он.
– Да, – повторяет она послушно. – Арт-рит.
Хорошо мужчинам, они все трудные слова с ходу запоминают.
– Что у нас на ужин?
– Сюрприз, – улыбнулась она, потирая руки.
Часы показывали двадцать минут шестого.
– Вкусные филейчики, которые мне дал мистер Баллард.
– Что значит «дал»? За так, что ли?
– Ну что ты. За деньги, конечно.
– Выходит, мы можем позволить себе филе?
– Это только тебе, Ройял. У меня-то задний край, тоже вкусно.
Больше он не ворчал – уже легче.
– А вон и тот джентльмен в «холдене».
Он проехал мимо, привычный, как и всё остальное.
Ройял значит «королевский». Для своей мамы он и был маленьким королем. Друзья-приятели его звали Роем, только она и старая миссис Натуик держались полного имени – оно ему шло.
И что он в ней только нашел? Такой высокий, с блестящими черными волосами и носом, как у исторической личности. Она гордилась его носом, хотя никогда бы не сказала этого вслух. На фотографии, снятой в Кенте[17] у фамильного дома под тростниковой крышей, бабуля Натуик в переднике, на вид одного возраста с мамой, сидит в плетеном кресле, а по бокам стоят тетушки с рукавами «баранья ножка» – статные и носатые, как Ройял.
Однажды она слышала, как ее собственная мама говорила матери Ройяла: «Элла хоть и не красавица, зато всегда веселая и послушная». Что ж, она и правда была серой мышкой, но разговор поддержать умела. «Моя Элла и печет, и стирает, и шьет», – говорила мама миссис Натуик. Но в женских конкурсах она никогда не участвовала, очень уж нервничала.
Не странно ли, что Ройял обратил на нее внимание?
Однажды вечером на веранде она спросила его:
– Помнишь, как ты ездил из Бугилбара в Кутрамандру?
– В Кутамандру, – поправил он.
Конечно. Поэтому их дом на Парраматта-роуд и называется «Кута».
Когда он слез с коня и снял шляпу, его лоб, белый с коричневым, и черная шевелюра так ее поразили, что она сбегала за тряпкой и вытерла его сапоги, покрытые белой пылью после долгой езды. Уже приступив к работе, она испугалась, что может себя унизить в его глазах, но Ройял Натуик, похоже, не усмотрел ничего особенного в том, что Элла Макуэртер вытирает его сапоги – возможно, даже ожидал, что она это сделает. Она до того обрадовалась этому, что чуть не заплакала.
