Перед ним мелькало лицо его тетки – мордашка престарелой прожорливой девчонки. Сила ее обманчивых рук привела его в ярость. Тетка была холодна, как ящерица, но мертвая хватка и блестящая ловкость наводили на мысль о крупной птице, которая не выпустит добычу из когтей. Она дышала на него сладким ароматом жеваного риса. Высунув изо рта уродливый язык.
– Костаки! Нет! Нет! – визжала его тетя-неженка. – Неужели в тебе нет ни капли жалости… почтения?
Во время драки сосуды у нее в глазах страшно вспучились. Ну, хоть серьги не царапались – они давно уже у армян. Ложка упала и запрыгала по истертому ковру и, наконец, зазвенела в тишине, оказавшись на голом полу.
– Нет! Нет! Коста! Коста-ааа-ки!
Хлестнула она его именем.
– Да ты просто разбойник! – в запале это прозвучало будто сквозь смех.
И придало ему сил, если уж на то пошло. И почти убедило, что у него есть некая миссия.
Тарелка упала – Аннина тарелка! За отсутствием приданого тетки подарили ей прекрасный фарфоровый сервиз и еще кое-какие хозяйственные мелочи. Анна очень гордилась своей столовой посудой.
Тарелка разбилась у них под ногами, топтавшими остатки злосчастного риса.
– Коста, ты будешь страдать!
Нежной тетушке не хватило визга, чтобы обвинить кого-то кроме себя самой.
Подобно какому-то черно-белому насекомому, она прыжками бросилась наутек. Прочь из комнаты. Подавляя малейшую мысль о крике из-за служанки, без толку переставлявшей порожние горшки в пустой кухне.
Тетка сбежала, а Коста бухнулся на ковер, чтобы запихнуть в рот остатки риса. Всего несколько уцелевших рисинок. Иногда попадались комки пыли. Или грубые ворсинки ковра. Бедра у Косты распухли, что твой вареный рис. Рисинки прилипли к кончикам пальцев, к ладоням. Он слизывал эти рисинки. Всасывал их. Фарфоровые осколки резали губы. Вкусная слизь. Струйки крови. Даже кровь была пропитанием.
В какой-то момент (он не помнил, когда именно) тетя Маро вдруг открыла глаза.
– Ешьте, бедняжки, – сказала она. – Набивайте животы досыта, дети мои.
Он был слишком занят, чтобы посмотреть на нее. Но слышал каждое слово.
– Я молюсь лишь о том, чтобы вы сумели простить друг друга.
Ближе к вечеру Параскева разнесла по всему дому благую весть:
– Госпожа Проноя! Костаки! Вы чуете этот запах? Анне дали голову барашка, две ножки и легкое! Господи боже! Панагия милосердная! Будем пировать!
Посреди ночи Коста Иордану, маясь пустотой, вернулся в комнату своего позора, надеясь, что оракул возвестит ему: случившееся никогда не случалось на самом деле. Он коснулся костлявых пальцев. Но веки ее не дрогнули. Он постоял еще чуть-чуть, благодарно вслушиваясь в ее призрачное дыхание. Без него была бы только гулкая тишина да мебель.
К счастью, в той продолговатой квартире имелись отдаленные друг от друга укромные углы, куда могли забиться те, кто нуждался в укрытии.
Похороны, однако, вытащили их из нор. И поставили лицом к лицу. После чего они вместе коротали одиночество – самую суть, как им казалось, их помертвелого от горя города.
Почти каждый вечер, если позволяла погода, Натуики сидели на своей передней веранде и смотрели на улицу. К пяти поток уличного движения густел, а иногда и застопоривался. Были там полугрузовики, рефрижераторы, солидные седаны прежних времен, малолитражки, старые драндулеты и, само собой, «холдены». Она многих марок не знала, но Ройял, как мужчина, знал, хотя в технике тоже не особенно разбирался. Ей нравилось, когда он что-то ей объяснял или заговаривал с соседями, подходившими к их калитке. Он мог поддержать любой разговор, поскольку был человек образованный и много размышлял – у инвалида времени для размышлений хоть отбавляй.
Он сидел в инвалидном кресле, которое она завела, когда мужа разбил артрит, она – в своем старом, плетеном. Кресло это никуда уже не годилось: она порвала о него зимнюю кофту и несколько пар чулок, но расстаться с ним у нее не хватало духу. Они привезли его из Сарсапариллы, когда продали там свой бизнес, и теперь могли спокойно сидеть и наблюдать за большими стальными жуками, которые порой пугали ее.
– Ненормальными надо быть, чтоб поселиться на Парраматта-роуд, – сказал Ройял.
– Ты же хотел быть в гуще жизни, – напомнила она. – Видеть вокруг движение, даже если ноги откажут.
– Да ты посмотри, сколько их! С каждым годом все хуже. А воздух! Гноит легкие почище, чем сигареты. Надо было отговорить меня – это ж ты у нас практичной считаешься.
– Я думала, ты как раз этого и хотел, – ответила она мягко, не желая с ним спорить.
– Мне, к слову, ноги уже отказали.
Как будто и в этом она виновата. Это ее так задело, что кресло с противным скрежетом проехалось по шахматной плитке.
– Но мои-то при мне, и я вполне могу ходить за покупками.
Она старалась не огорчать его, но сейчас не сдержалась, потому что сама расстроилась.
Они смотрели на машины по вечерам, когда оранжевый свет сгущался в плотные слитки и загорались неоновые вывески.
– Видишь того, в двухцветном «холдене»?
– Который это?
– Прямо у калитки стоит.
