Она оглянулась — монах плёлся по дорожке, руки опущены, глаза впали, серебряная цепь тянулась почти до земли. От слов Валлета, монах вздрогнул, уставился на троицу. Лицо белое, как одежды Клаудии. Каз засмотрелась на разрез его глаз — хидонский, внешний уголок задрался вверх, внутренний ушёл вниз.
— Паршивая, — послышался сорванный голос. Казимира даже не заметила, чтобы монах размыкал губы. — Сломаны нога и левая рука. Лекарям работы на месяцы. — Монах стыдливо оглянулся. Из-за акцента он то сглатывал окончания слов, то лепил слога в один комок.
— Зафери покалечил? — спросила Казимира тихо. — Странно, что не убил.
Она не помнила случаев, когда одержимые выживали.
Хидонец скинул капюшон и провёл ладонью по лицу. Песок прилип к щеке и подбородку, длинные тёмные волосы вымокли. Губы дрожали от усталости, когда он отвечал, когда глубоко вдыхал, но не прогонял любопытных чужаков.
— Заставил спрыгнуть с дома. А потом ещё раз. И ещё. — Он отвернулся от догорающего костра. — А вы кто?
— Мы сопровождаем князя Ариана Валлета, — сказал Вегард и указал на княже, будто без этого в нём было не узнать особу высших кровей. — Хотели остановиться здесь на ночлег, провизии закупить.
— Амбары пусты, вы здесь ничего не купите. А переночевать можете у меня, — предложил монах. — Моё имя Дакин.
Он протянул Вегарду руку, и тот медлил секунду, прежде чем повесить меч на пояс и пожать бледную ладонь. Каз сцепила зубы и заставила себя принять рукопожатие. К Валлету Дакин благоразумно не полез, только едва склонил голову.
— Ну, веди, — позволил княже и махнул рукой, пропуская монаха перед собой.
* * *
Этот дом стоял почти на другом конце поля от остальной деревни, и такой же идеальный, как с детского рисунка, — аккуратные окошки с голубыми ставнями, крыльцо из светлого дерева, под окнами клумбы, но без цветов.
Внутри дом напомнил Казимире келью Белого Храма. Стол, стул и печка для готовки в первой комнате, во второй — лежак на одного, тумба с масляной лампой и книжный шкаф. Вот и главное различие — у Белых читают только одну книгу, у Чёрных все талмуды не умещаются на полках, сложены на столе, у кровати, по углам комнат. Валлет запнулся за один из томов и посмотрел на монаха, будто тот тоже покушался на княжескую шею.
Казимира входила последней, остановилась на пороге. И Белую, и Чёрную Длани в народе звали фанатиками, и с первым Каз никогда не спорила, а теперь поняла и второе. Все стены жилой комнаты были размалёваны чёрными треугольниками. Где-то они пересекали друг друга, где-то доходили до высокого потолка.
Дакин заметил смятение Казимиры, но ничего не сказал — продолжил показывать Вегарду, где гости могут расположиться. Валлет тоже косился на треугольники, пока Вегард не пихнул его локтем. Княже закрыл рот, так и не задав свои бестактные вопросы.
Валлету предложили хозяйский лежак. Да, жёсткий, низкий, но хоть как-то похож на кровать. По словам Дакина, деревенские жители не пустили бы гостей и в хлев к скоту. Вегард снял куртку, вывернул подкладкой наружу и бросил на пол, чтобы спать подле его светлости, как верный пёс. Клаудии и Казимире Дакин предложил третью комнату, где стояла маленькая, должно быть, детская кровать. Каз даже не стала туда заходить, взяла предложенное шерстяное одеяло и постелила его под окном. Монах расположился почти у выхода, благо в просторной пустой комнате хватило угла для каждого.
— Кому это жилище принадлежало до того, как стало резиденцией Чёрной Длани в этих краях? — спросила Клаудия, пока взбивала подушку, и вокруг неё разлетался пух.
В дальнем углу комнаты княже, сидя на лежаке, снял правый сапог, и Вегард поморщился, зашёлся кашлем. Валлет в ответ уронил обувь ему на живот, тихо ответил что-то, и оба расхохотались. Как он там говорил, учились вместе? Поэтому княже готов доверить свою жизнь другому резистенту? Поэтому игнорирует такое неуважение и панибратство?
Дакин тем временем рассказывал, что прежде в этом доме жил мужчина по имени Серкáн с дочерью. Жена его умерла вскоре после родов, а в деревне говаривали, что девочка ему неродная, нагуленная. Огненно-рыжая, хотя и мать, и отец из степных гастинцев, тёмных. Деревенские дети с девочкой играть не любили, даже взрослые её сторонились. Матери смотрели на дочь Серкана и страшились того дня, когда она позврослеет и похорошеет — один из сыновей ведь приведёт её в свой дом, ащ, Алаян, ащ, обязательно приведёт.
Казимира проморгалась, прислушалась. Сухие слова «отец», «ребёнок», «соседи», «поджог», — их произнёс Дакин, но в ушах Казимиры звучал голос Эды.
В те вечера, когда в девичей казарме ставили в ряд четыре лампы и садились рассказывать сказки, ассасины приглашали к себе Эду. Никто не знал столько страшилок, столько гастинских историй, как подруга Казимиры. В другие дни Эда была для них девчонкой с кухни, дочкой Айлин-тайзу, «подай-принеси-не-лезь-к-нашим-мальчишкам».
