Предсказаніе Антона Григорьевича не сбылось: сколько ни старалась начальница, по пріѣздѣ на воды, примирить нашихъ любовниковъ, доброе желаніе ея не имѣло успѣха. Мичманъ показывалъ къ Маріи, по крайней мѣрѣ по наружности, величайшую холодность и даже презрѣніе. Марія чувствовала страданіе, неизъяснимое ни какими словами, рѣдко осушала глаза и между тѣмъ не оправдывалась ни однимъ словомъ. Положеніе ихъ было для начальницы самое таинственное, самое мучительное для ея добраго сердца. Она даже была готова иногда сердиться на нихъ, не подозрѣвая, что только одно искреннее сожалѣніе и глубокое уваженіе къ ней налагало на нихъ молчаніе. Бывали случаи, что Марія, убѣждаемая ею то съ ласкою, то съ гнѣвомъ, рѣшалась-было, наконецъ, раскрыть пагубную тайну; но, потомъ представивъ себѣ, что она своимъ признаніемъ можетъ убить и безъ того слабое здоровье своей благодѣтельницы, вдругъ одумывалась и снова опредѣляла себя на страданіе. Въ такомъ положеніи прошло около двухъ недѣль со времени пріѣзда ихъ на воды.
Между тѣмъ, по самой необходимости, мичманъ и Марія были почти безпрестанно вмѣстѣ, сходясь у начальницы. Въ одинъ вечеръ всѣ они трое, сидя подлѣ окна, безмолвно смотрѣла за странную, почти волшебную картину, раскинутую предъ ихъ глазами. На ближнемъ планѣ ландшафта извивалась чудная рѣчка, со своими цвѣтущими берегами; далѣе разстилался безжизненный пологъ снѣга; потомъ возставали дикія скалы, раздѣленныя пропастями и, наконецъ, взоръ утопалъ въ безпредѣльности моря, глухо стонавшаго въ отдаленности. И вся эта картина была подернута меланхолическимъ свѣтомъ сумерокъ, сквозь котораго начинали проглядывать звѣзды.
"Вотъ изображеніе нашей жизни! -- сказала наконецъ начальница, тяжело вздохнувши.-- Эти цвѣтущіе берега есть малой удѣлъ радости, достающійся намъ въ жизни, а потомъ пойдутъ препятствія, затрудненія, опасности, бѣдствія, а все оканчивается вѣчностію, въ которой свѣтитъ намъ одна звѣзда вѣры я надежды."
-- Вы прекрасно объяснили -- сказалъ Викторъ -- аллегорическій смыслъ этого ландшафта; но жизнь не всегда бываетъ ему подобна: бываютъ несчастные, которые не встрѣчаютъ въ жизни и этой краткой дорожки, устланной зеленью.
"Нѣтъ! -- возразила начальница -- чтобы человѣкъ никогда не встрѣчалъ пути пріятнаго и цвѣтущаго: это почти не возможно, если только самъ онъ не собьется съ него, по слѣдамъ ложнаго опасенія, подозрѣнія и особенно по слѣдамъ страстей и порока."
-- Боже мой! -- сказалъ мичманъ, бросивъ мгновенный взглядъ на Марію -- какъ страсти рано одолѣваютъ сердце, и какъ порокъ искусно прикрывается иногда видомъ невинности!
При сихъ словахъ судорожный трепетъ пробѣжалъ по членамъ Маріи.
"Викторъ Ивановичъ! -- произнесла рѣшительнымъ тономъ начальница, примѣтившая безпокойство Маріи -- я не знаю, къ чему клонятся ваши слова; но если догадка моя справедлива, то я скажу вамъ рѣшительно: вы заблуждаетесь. Я сама воспитала этого ангела (она взяла руку сидѣвшей подлѣ нея Маріи), и ручаюсь за него моею жизнію!"
Слезы полились ручьями изъ глазъ Маріи. Она бросилась въ объятія начальницы и, рыдая, твердила: "Вы не ошиблись во мнѣ: я точно невинна!"
Трудно описать, что чувствовалъ въ эту минуту мичманъ. Страшная буря подозрѣній кипѣла въ его душѣ; но она не могла потушить неугасаемаго пламени первой любви, который потухаетъ иногда только съ жизнію. Сей волшебный пламень, притаивающійся до времени, готовъ всегда вспыхнуть съ новою силою при первомъ благопріятномъ вѣтрѣ. Такимъ образомъ, мичманъ, тронутый слезами Маріи, едва не увлекся слѣпымъ движеніемъ своего сердца, и чуть не бросился въ ея объятія, забывая на мгновеніе все прошедшее; но прошла минута восторга -- и снова суровый разсудокъ обдалъ его своимъ хладомъ. Представьте себѣ вулканъ, у котораго на поверхности видны льдистыя лавины, а внутри клокочутъ раскаленныя рѣки: вотъ вѣрное изображеніе нашего страдальца въ сію минуту!
-- Викторъ Ивановичъ! -- повторила начальница, сжимая Марію въ своихъ объятіяхъ,-- удивляюсь, что вы еще можете сомнѣваться въ невинности этого чистаго существа!
"Ахъ! сударыня! -- воскликнулъ мичманъ, выведенный словами начальницы изъ состоянія забвенія, въ которое, наконецъ, погрузилась его душа, оглушенная бурною толпою разнородныхъ мыслей и чувствованій -- я пожертвовалъ бы всею жизнію моею,если бы можно-было...."
-- Да, если сердце ваше -- перебила съ жаромъ начальница -- столь же благородно, какъ ваша наружность: то, судя по самому себѣ, вы не можете допускать и въ другомъ, особенно въ этомъ ребенкѣ, столько лицемѣрія и притворства!
"О! еслибы это было въ самомъ дѣлѣ такъ -- сказалъ мичманъ, глубока вздохнувши;-- но..."
