-- Такъ, оправдайся же, другъ мой! -- воскликнула начальница, взявъ за руку плачущую Марію. -- Оправдайся! Раскрой мнѣ твое сердце: ты знаешь какъ я люблю тебя, и какъ мнѣ мучительно видѣть твое страданіе. Разскажи мнѣ все, и если кто не повѣритъ словамъ твоимъ, тотъ никогда не былъ достоинъ руки твоей!... Ахъ, для чего ты еще упрямишься? Ты видишь: теперь, или никогда!... Скажи, моя милая! Ты не можешь вообразить, какъ твое молчаніе раздираетъ мнѣ сердце.... Ну, прошу тебя въ послѣдній разъ!... Ты видишь, какъ съ каждою минутою я приближаюсь къ концу; не ужели ты хочешь ускорить его?
"Я? я хочу ускорить вашу смерть?..."
"О Царь Небесный!"
-- Ну скажи, моя милая; отъ твоихъ словъ зависитъ твое собственное счастіе!
"Нѣтъ; не могу! -- вскричала Марія, ослабѣвъ и упавъ на стулъ. -- Не могу! За всѣ блага въ мірѣ не могу сказать ничего въ мое оправданіе, кромѣ того, что я невинна!"
Начальница не сказала ей болѣе ни слова, отошла къ окну, и сѣвъ подлѣ него, устремила взоры на пустынные виды, передъ нею лежавшіе, и погрузилась въ глубокую задумчивость. Долго продолжалось ни чѣмъ не нарушаемое молчаніе; ибо душа каждаго была погружена въ самого себя; наконецъ отворялась дверь, и женщина высокаго роста, дикаго вида, словомъ, извѣстная Караулиха, выставясь до половины въ комнату, сказала шопотомъ: "Марья Алексѣевна! не угодно ли вамъ идти приготовить чай?" Марія, казалось, не слыхала сихъ словъ. Цыганка замолчала, окинула внимательными глазами группу, и видя, что никто не примѣчаетъ ея прихода, ужасно посмотрѣла на сидѣвшихъ; этого адскаго взора, въ которомъ изображалась радость тигра, подкрадывающагося къ спящей жертвѣ, ни какая кисть, мы перо представить не можетъ. Онъ былъ мгновененъ, какъ молнія; и опятъ принявъ на себя смиренно-лукавый видъ, цыганка повторила зовъ. Марія вздрогнула, какъ бы пробужденная отъ сна, вышла вслѣдъ за нею изъ комнаты, и возвратившись съ чашкою въ рукѣ, подошла къ начальницѣ. Сія послѣдняя все еще сидѣла погруженная,въ думу.
-- Ольга Павловна! -- сказала Марія, задыхаясь отъ слезъ -- и вы прогнѣвались на меня?
"Нѣтъ, моя милая! -- отвѣчала начальница, обратившись къ ней съ видомъ самымъ кроткимъ, но исполненнымъ горести, и взявши изъ рукъ ея чашку.-- Я не сержусь, а только жалѣю обоихъ васъ. Счастіе ваше за вами гоняется: такъ вы бѣжите отъ него сами, потому что еще не знаете его цѣны; а если бы вы испытали то, что испытала я въ моей жизни!.... Боже мой!"
-- У всякаго довольно своей горести! -- сказалъ мичманъ, глубоко вздохнувши.
"Такъ! Но надобно различать существенную отъ случайной. Что можетъ быть сладостнѣе въжизни, какъ не исполненіе желаній первой любви? Вы могли-бы вполнѣ наслаждаться этимъ благомъ, и не хотите...."
-- А вы?... но простите мнѣ этотъ смѣлый вопросъ, который готовъ былъ сорваться съ моего языка.
