-- Ну да намъ слушать ваши розсказни некогда! Послѣ потолкуете о своемъ родствѣ! -- вскричалъ съ неудовольствіемъ фельдшеръ. -- Ребята, что стоите? Берите его!
Мичманъ стоялъ, какъ пораженный громомъ: ничего не мысля, ничего не понимая, и почти не чувствовалъ, какъ казаки связали ему руки и вывели изъ комнаты.
-- Ну-ка ступай и ты, голубушка! -- сказалъ Фельдшеръ, подошедши къ Маріи,-- полно прикидываться та! Ребята! возьмите ее тоже, да караульте, чтобы не смазала лыжи!
Послѣ сего фельдшеръ, оставшись одинъ съ Цыганкою, сказалъ ей: "Ну заварили мы съ тобой кашу, какъ-то приведется расхлебывать! На что тебѣ, старая дура, вздумалось увѣрять его что онъ твой сынъ?"
-- Потому что онъ сынъ мой и есть! -- отвѣчала съ злобою Цыганка.
"Полно, вѣдьма! Повѣрю я тебѣ!"
-- Ты, повѣришь, мошенникъ, когда я тебя хвачу этимъ ножемъ! -- вскричала Цыганка, схвативъ ножъ и кинувшись на Фельдшера, который съ ужасомъ выбѣжалъ изъ комнаты.
Цыганка осталась одна. Жертва ея мщенія лежала предъ нею, съ открытыми, неподвижными, какъ бы изъ вѣчности смотрѣвшими глазами, едва освѣщенными мерцающимъ свѣтомъ сѣвернаго сіянія. Цыганка подошла къ трупу, дико посмотрѣла ему въ глаза, закрыла ихъ, и приложивъ лѣвую руку къ сердцу умершей, а правою разводя по воздуху, и уподобляясь въ сію минуту болѣе адскому духу, блуждающему во мракѣ, нежели существу тѣлесному, прошептала ужаснымъ голосомъ:
Чу!.... оно уже не бьется!
Кровь хладѣетъ и не льется!
Свѣтъ потухъ въ ея глазахъ!....
О! хвала вамъ, Духи злые!
Въ этихъ огненныхъ столбахъ,
Ваши лики неземные,
Съ дикой радостью въ очахъ!
Вижу я: простерли руки
Вы кровавыя ко мнѣ....
Что же? Страшны ль ваши муки?
Я ль боюсь горѣть въ огнѣ?
Ха, ха, ха! Я въ жизни знала
Муки адскихъ пострашней:
Я презрѣнье испытала
Отъ себя и отъ людей!
Но васъ, Духи, заклинаю
Страшной клятвою геенны:
Я все въ жизни презираю;
Только мой обѣтъ священный
Довершить мнѣ помогите!
Сокрушите, истребите
Родъ проклятой до конца!
Жажду мести -- утолите
Кровью сына и отца!
И тогда томить не стану
Васъ безумною мольбой;
Но безтрепетно предстану
Къ вамъ съ завѣтною душой!
Предписаніе о взятіи подъ стражу мичмана было дано начальникомъ, по случаю окончанія слѣдствія правдолюбивымъ секретаремъ его Погремушкинымъ.
Погремушкинъ началъ свои подвиги въ Кууюхченѣ тѣмъ, что велѣлъ схватить, перевязать и посадить подъ стражу тоіона и все его семейство, а самъ со всею свитою расположился въ его юртѣ. Сей первый подвигъ былъ возложенъ на исправника Сумкина, который, по особенной злости своей на тоіона за извѣстный подзатыльникъ, полученный имъ отъ отца начальника, постарался исполнить порученіе Погремушкина съ величайшею точностію: стянулъ Тарею безъ малѣйшей жалости и бросилъ въ холодную юрту. Два дня послѣ сего почтенный секретарь изволилъ провести въ, отдыхѣ, послѣ дальней дороги. Наконецъ началось слѣдствіе. Первый допросъ былъ сдѣланъ тоіону. Не смотря на двудневной холодъ и голодъ, Тарея шелъ твердо и отвѣчалъ смѣло, высказавъ подробности смерти Тенявы.
-- Правду ли ты говоришь, старикъ? -- спросилъ Погремушкинъ голосомъ не столько суровымъ, сколько значительнымъ, съ важностію прибодрившись и протянувъ ноги по нарамъ.
"Правду, бачка! Изволь спросить другихъ."
-- И протопопъ тебя не получивалъ на бунтъ?
"Нѣтъ, нѣтъ, бачка; не солгу этого."
-- И съ Зудою не сговаривались они дѣйствовать противъ начальства?
"Ничего не слыхалъ, бачка, хоть сейчасъ умереть."
-- А если мы приведемъ тебя къ присягѣ?
"Что хошь, бачка, приказывай: все радъ исполнить. Я говорю правду."
-- Хорошо. Подайте ружье.... Вотъ, клянись надъ нимъ, что ты не лжешь.
"Я сказалъ, что не лгу, бачка!"
-- Клянись!
"Изволь, бачка, изволь!-- говорилъ Камчадалъ, приставивъ голову къ ружейному дулу.-- Если я солгалъ хотя въ единомъ словѣ, то пусть это ружье раздробитъ мнѣ голову въ мелкій иверешки, пусть не свижусь я болѣе ни съ женою, ни...."
-- Довольно, старикъ! -- прервалъ съ женою Погремушкинъ. -- Я вижу, что то время прошло, какъ клятва на васъ дѣйствовала; видно, теперь надобно средства другія....
"Съ позволенія вашего, Петръ Ѳедоровичъ!-- провозгласилъ съ подъяческими ужимками Сумкинъ.-- Если соблаговолите мнѣ поручить окончить допросъ...."
-- Кто-жъ вамъ мѣшаетъ? Тутъ вы столько-же обязаны заботиться, сколько и я.
"Такъ по нашему вотъ какъ: плетей!"
-- Изволь, бачка, сѣчь, сколько тебѣ угодно -- говорилъ Камчадалъ, не показавъ ни малѣйшаго признака смущенія; -- но я все-таки сказать инаго не могу: Камчадалъ, бачка, лгать не любитъ.
"Ладно! Мы посмотримъ! Раздѣвайте его!"
Вытерпливая ужаснѣйшіе удары, отъ которыхъ юрта обагрелась ручьями крови, Камчадалъ, закусивъ губы, не сказалъ ни слова. Наконецъ безуспѣшное истязаніе было кончено.
-- Такъ выбросьте же его, мошенника, изъ юрты! -- сказалъ съ досадою Сумкинъ. -- Пусть околѣваетъ, когда не хочетъ сказать правды!
"Вы напрасно прибѣгли къ этой мѣрѣ -- говорилъ правдолюбивый Погремушкинъ, принимая на себя неодобрительную мину. -- Знаете, гораздо лучше бы обойтись...."
