"Человѣкъ -- сказала начальница съ видомъ торжественности -- стоя на краю могилы, не долженъ бояться ложнаго стыда!... Дѣти мои! вы, можетъ быть, одни будете свидѣтелями моего послѣдняго вздоха, и вамъ я должна раскрыть мое сердце. Одинъ грѣхъ, который я понесу съ собою во гробъ есть.... (Пусть называютъ ее люди, какъ хотятъ!)... есть любовь къ тому, кого я любила впервые... Ахъ! много лѣтъ пролетѣло послѣ того, но сердечная рана неизцѣльна!... Я была тогда, Maшенька, въ твои лѣта, когда въ первый разъ увидѣла его..... Я не произнесу его имя: для васъ оно одинъ звукъ. Солнце такъ ярко горѣло тогда на небесахъ, день былъ такъ прекрасенъ: это было въ маѣ мѣсяцѣ, какъ теперь помню, въ праздникъ Троицы. Съ тѣхъ поръ я посвящала ему каждую минуту, каждое мгновеніе: только объ немъ мечтала, имъ жила и дышала. Прошло три года, но наша любовь возрастала съ каждымъ днемъ. Наконецъ, казалось, уже близко было время, когда должны были исполниться наши сладостнѣйшія надежды, и вдругъ въ это-то самое время буря разлучила насъ на-вѣки. Отецъ мой -- да проститъ Господь его слабость! -- прежде старался оклеветать его въ моихъ глазахъ; но когда не успѣлъ въ хитрости, то употребилъ насиліе: увезъ меня изъ города, и принудилъ обручиться съ другимъ... О Боже мой! какъ теперь помню это страшное мгновеніе, когда, возвратившись въ Иркутскъ, я пріѣхала съ отцемъ въ домъ губернатора и сѣвъ за ужинъ, должна была спять съ руки обручальное кольцо, которое, переходя изъ рукъ въ руки, дошло наконецъ до него... Я не забуду некогда того взгляда, исполненнаго любви и укоризны, какой онъ бросилъ на меня въ это мгновеніе, съ трепетомъ оттолкнувъ отъ себя пагубное кольцо, и этотъ взглядъ, какъ молнія, убилъ навсегда счастіе моей жизни! Однако жъ я должна была покориться необходимости, и сказавъ: "видно, такъ угодно Богу!" несла свой жребій съ терпѣніемъ. Наконецъ у меня родился сынъ: новое чувство пробудилось въ душѣ, и оно, замѣнивъ утраченную любовь, опять наполнило убійственную пустоту моего сердца. Я любила моего сына болѣе, гораздо болѣе, нежели себя: я готова была каждую минуту отдать за него свою жизнь, если бы го нужно было для его спасенія. Самый слабый признакъ болѣзни, малѣйшее стенаніе его,-- раздирали мнѣ душу и повергали въ отчаяніе. Словомъ сказать: я жила за свѣтѣ не для себя, а для него. И что же? знать, еще угодно было Творцу испытать мое терпѣніе!"
-- Сынъ вашъ умеръ? -- прервалъ ее мичманъ.
"Лучше, если бы онъ умеръ! Нѣтъ, онъ пропалъ!"
-- Какъ пропалъ? -- спросилъ мичманъ съ величайшимъ безпокойствомъ.
"Да, пропалъ!"-- отвѣчала начальница, утирая слезы, и поставивъ на окно выпитую чашку.
-- Но разскажите, ради Бога! -- говорилъ мичманъ, трепеща всѣми членами -- какъ это случилось?
"Мы тогда жили въ Петербургѣ... Этому исполнилось въ іюлѣ прошедшаго года ровно двадцать лѣтъ, и сынъ мой былъ тогда по пятому году. Въ одинъ праздничный день.... Но что со мною? Боже мой! свѣтъ темнѣетъ у меня въ глазахъ! "
-- Ахъ, говорите, заклинаю васъ Богомъ, говорите! -- вскричалъ мичманъ, совершенно въ помѣшательствѣ ума подбѣжавъ къ ней на помощь. -- Еще хотя одно слово!..
"Мнѣ душно! -- шептала умирающая едва слышнымъ голосомъ. -- Кровь застываетъ въ жилахъ... простите!"
Владыко! спаси ее! -- воскликнула Марія, упавъ на колѣна передъ образомъ.
"Помогите! помогите! -- кричалъ мичманъ, поддерживая умирающую и не зная самъ, что дѣлать. -- Помогите! Она умираетъ! Она... О! это должно быть мать моя! Помогите!"
-- Ядъ! ядъ! -- вскричала въ бѣшенствѣ вбѣжавшая въ комнату Караулиха. -- Вотъ ядъ, который я нашла у ней подъ подушкой (она показала на Марію). Онъ долженъ быть въ чашкѣ. Такъ и есть! Смотрите!
"О Творецъ!" -- воскликнула Марія, грянувшись на полъ.
-- Червь, недостойный жизни! -- возопилъ въ изступленіи мичманъ, бросившись къ Маріи.-- Я растопчу тебя!
"Берите его! -- вскричалъ вбѣжавшій въ комнату съ толпою казаковъ фельдшеръ, и остановивъ мичмана. -- Берите его! Я сейчасъ получилъ предписаніе взять тебя подъ стражу, по дѣлу Тенявы. Тебѣ, видно, мало, что ты еще одного убилъ..."
-- Прочь разбойникъ! -- вскрикнулъ громовымъ голосомъ мичманъ, отбросивъ отъ себя фельдшера и занеся саблю себѣ на грудь. -- Никто не мѣшай умереть мнѣ подлѣ тѣла моей матери!
"Врешь! Она не мать твоя! -- вскричала стоявшая подлѣ нея Цыганка, выхвативъ у него съ невѣроятною силою саблю.-- Я твоя мать!"
-- Ты?
"Я!"
-- Но кто же ты, несчастная?
"Узнай меня: я Марина!"
-- Ты Марина! -- вскричалъ мичманъ съ величайшимъ изумленіемъ.
"Да, безумный! я Марина, мать твоя..."
-- Злодѣйка! развѣ ты не сама призналась, что я не сынъ твой? Скажи мнѣ, если не хочешь, чтобы я задушилъ тебя своими руками: не она ли мать моя? -- (онъ показалъ на тѣло начальницы).
"Задуши, если хочешь быть матереубійцею! Знай, неблагодарный, что хотя ты погубилъ меня, но я, для того только, чтобы тебя оставить въ счастіи, пожертвовала самымъ драгоцѣннымъ именемъ для людей: именемъ матери..."
