-- Это такъ; но, признаюсь, я не столько счастливъ....
"Да тутъ не нужно счастіе. Государыня поручила участь Камчадаловъ вашему начальнику, а вы его правая рука: такъ вы, конечно, старалось вмѣстѣ съ нимъ исполнить волю Монархини: защищать невинныхъ, наказывать виновныхъ, творить судъ по правдѣ; охранять вашу страну отъ грабительства взяточниковъ, мошенниковъ, кровопійцѣ...."
По мѣрѣ того, какъ Зуда, начинавшій говорить съ жаромъ, разгорячался, Погремушкинъ приходилъ въ трепетъ. Глаза его, устремленные на Зуду, остановились. Блѣдное, посинѣлое лице изображало болѣе образъ мертвеца, возставшаго изъ гроба на гласъ страшнаго суда, гежели живаго человѣка. И въ самомъ дѣлѣ въ словахъ Зуды, произносимыхъ въ то время, когда неизбѣжная смерть висѣла у него надъ головою, въ точномъ значеніи сего слова, онъ слышалъ, казалось ему, начавшійся надъ нимъ грозный и неотвратимыя судъ за гробомъ. Но слова Зуды были прерваны дикимъ крикомъ Гатальчи, который, не имѣя терпѣнія ждать выхода своихъ жертвъ, сбросилъ доски, и закричалъ свирѣпымъ голосомъ: "Ну-ка вылѣзайте, проклятые! Намъ долго ждать, пока вы тамъ сами переколѣете! Вылѣзайте, говорю вамъ, а не то мы и тутъ васъ всѣхъ перестрѣляемъ, какъ утокъ!"
-- Погибли! -- вскричалъ Погремушкинъ, упавъ на полъ, между тѣмъ какъ товарищъ его давно уже сидѣлъ, забившись подъ нары, полумертвый отъ страха.
"Таковы-то всегда подлые люди! -- говорилъ Зуда, глядя съ презрѣніемъ и жалостію на обоихъ трусовъ. Въ счастія они готовы на все, а при малѣйшей опасности она совершенно теряютъ разсудокъ... А вы что, ребята! -- продолжалъ онъ, обратившись къ казакамъ -- уже ли и вы сробѣли?"
-- Сробѣть не сробѣли, Абрамъ Васильевичъ -- отвѣчали казаки въ одинъ голосъ: -- двухъ смертей не будетъ, а одной не миновать; да, вѣдь, дѣлать тутъ нечего. И радъ бы въ рай, да грѣхи не пускаютъ!
"Нѣтъ, ребята: для Русскаго ни гдѣ ворота не заперты. Смѣлость города беретъ. Не драться умереть, и драться умереть: такъ лучше попробуемъ счастія: авось!"
-- Ты дѣло вздумалъ, Абрамъ Васильевичъ!-- сказалъ одинъ изъ казаковъ. -- И точно! Ударимъ-ка на басурмановъ: авось!
-- Ну благослови Господи!-- сказали казаки въ одинъ голосъ. -- Чѣму быть, тому не миновать. Ура!
Казаки, схвативъ ружья, бросились къ отверзтію, но первый изъ нихъ, храбрый, отважившійся показаться изъ юрты, полетѣлъ внизъ съ разрубленною головою, сопровождаемый ужаснымъ хохотомъ Камчадаловъ, отдавшимся въ сердцѣ осажденныхъ, и вслѣдъ за нимъ влетѣло въ юрту нѣсколько стрѣлъ, отравленныхъ ядомъ. Всѣ онѣ просвистали попусту, кромѣ одной; но эта одна похитила жертву, стоявшую многихъ: она ранила Зуду. Старецъ, не смотря на вѣрную смерть, сохранилъ однако жъ всю твердость духа, никогда его не оставлявшую, и, опустившись на нары, еще ободрялъ казаковъ: "Друзья! не унывайте! Ваше спасеніе заключается въ одной вашей храбрости." Но поощреніе его было тщетно; страшный, зловѣщій голосъ Гатальча опять раздался надъ юртою:
"Ребята! тащите-ка болѣе хвороста: зажжемъ его, да набросаемъ въ юрту, а потомъ закроемъ ее; пусть они издохнутъ въ ней, какъ черви!"
-- Въ самомъ дѣлѣ, ребята -- повторило множество голосовъ -- притащимъ хвороста, да сморимъ всѣхъ ихъ тамъ чертей: что съ ними долгопo биться!
Скоро цѣлыя груды горящаго хлама посыпалась въ юрту. Ужаспый удушающій дымъ быстро распространялся по ней, похищая изъ виду осаждендыхъ не только всѣ предметы, но и самихъ ихъ, другъ у друга. Наконецъ начало захватывать у нихъ дыханіе, и жизнь, такъ сказать, собралась въ груди, чтобы вылетѣть оттуда съ послѣднимъ вздохомъ. Начался страшный споръ между бытіемъ и смертію, рѣшеніе котораго уже, можетъ быть, зависѣло отъ одной минуты. "Ну, товарищи! прощайте! -- сказали казаки другъ другу. -- Теперь конецъ нашъ насталъ!"
Но въ сіе роковое мгновеніе вдругъ раздались выстрѣлы: разъ, два, три. Камчадалы схлынули съ юрты, и проворная рука разбросала лежавшіе на ней доски. Дымъ повалилъ изъ нее столбомъ.
-- Живы ли тамъ? -- раздался сверху голосъ.
"Ни живы, ни мертвы" -- отвѣчалъ одинъ изъ казаковъ, пробираясь ощупью къ отверзтію.
-- Выходите проворнѣе: Камчадаловъ мы всѣхъ прогнали.
"Ба, это ты, Паршинъ! Да какими, братъ, судьбами ты подоспѣлъ къ намъ на выручку? Вѣдь насъ, окаянные, совсѣмъ было прокоптили, словно юколу."
-- Да, братъ, кабы не прилетѣлъ къ намъ на верховой посланный отъ Зуды: то, вѣрно, попали бы вы на закуску къ курносой.
"А вы развѣ недалеко гдѣ были?"
-- Да я вотъ съ командою посланъ изъ Большерѣцка на Лопатку, да остановился было на дневку на рѣчкѣ Кылхту, отсюда верстахъ въ пятнадцати...
Въ продолженіе сего разговора вышли и прочіе четыре казака, протирая глаза и едва переводя духъ.
-- Да гдѣ же ваши начальники? -- спросилъ Паршинъ.
"Кто ихъ знаетъ: живы ли они? Вотъ дай перевести духъ, такъ пойдемъ и ихъ отыскивать."
Первый изъ отысканныхъ былъ Погремушкинъ. Не вставая съ пола, онъ сѣлъ, и посмотрѣвъ мутными, мрачными глазами вокругъ себя, прошепталъ: "еще-ли я живъ?" Между тѣмъ казаки отыскали и Сумкина.
