-- Ваше благородіе! -- сказалъ одинъ изъ нихъ.-- Извольте вставать: опасность прошла.
"Рѣжь меня, коли хочешь: не встану!" -- прошепталъ Сумкинъ, дрожа отъ страху.
-- Извольте встать, ваше благородіе! Вѣдь мы казаки, а не камчадалы: они всѣ ужъ разбѣжались.
"Разбѣжались? -- вскричалъ Сумкинъ, вскочивъ на ноги. -- Разбѣжались? а Зуда?"
-- А онъ вотъ здѣсь..
"Такъ ты здѣсь еще, мошенникъ! Возьмите его, свяжите! Разбойникъ! онъ вздумалъ смѣяться надъ чиновниками!
-- А я долженъ доложить вашему благородію -- сказалъ Паршинъ -- что еслибы не Абрамъ Васильевичъ: то вамъ бы смерть неминучая...
"Это почему?"
Паршинъ повторилъ сказанное казаку.
"Пустяки! это только одинъ отводъ! Исполняйте, что приказываютъ. Возьмите его, свяжите крѣпче, да приготовьте..."
"Помилуйте ваше благородіе! -- сказалъ Паршинъ съ твердостію -- что его вязать? Онъ уже умираетъ..."
-- Все равно! -- кричалъ Сумкинъ. -- Все равно! Вяжите его!
"Нѣтъ, воля ваша: не можемъ!"
Такимъ образомъ, не слушая безумныхъ и злостныхъ приказаній, казаки стояли вокругъ умирающаго Зуды безъ всякаго дѣйствія, смотря на него съ видомъ величайшаго участія.
"Друзья мои! -- сказалъ Зуда, какъ бы проснувшись отъ глубокаго сна, и почувствовавъ какую-то необыкновенную легкость, которая бываетъ всегда вѣрнымъ предвѣстникомъ исхода жизни, такъ же блещущей на мгновеніе предъ своимъ концемъ, какъ блещетъ иногда потухающій свѣтильникъ. -- Друзья мои! не откажитесь исполнить просьбу человѣка умирающаго: вынесите меня отсюда."
-- Извольте, батюшка Абрамъ Васильевичъ,-- говорилъ Паршинъ! какъ старшій изъ казаковъ.-- Съ охотою исполнимъ ваше желаніе: вѣдь мы не бусурмане какіе, чтобы видѣли васъ въ такомъ положеніи, да еще бы не пожалѣли и не послушались.
Казаки вынесли его изъ юрты и положили близъ оной на разостланныя оленьи кожи. Погремушкинъ и Сумкинъ также вышли изъ юрты, и на лицѣ перваго была написана самая черная дума. Они стали поодаль. Зуда лежалъ на холмѣ, съ котораго было видно видно море, съ закатывавшимся въ бездны его дневнымъ свѣтиломъ. Умирающій сдѣлалъ послѣднее усиліе, приподнялъ нѣсколько голову и уныло, подобно отходящему съ родины путешественнику, посмотрѣвъ на море и на солнце, произнесъ тихимъ прощальнымъ голосомъ: "О ты, неугасающее, вѣчно-юное свѣтило! погрузясь въ эти синія бездны, ты опять взойдешь завтра съ прежнею красотою и величіемъ, но я уже не увижу болѣе твоего восхода!... И погрузившись навсегда въ бездну вѣчности, сохраняю мое эфемерное бытіе?... О сколько разъ ты заставало меня посреди этихъ печальныхъ пустынь въ слезахъ и горести!... И для чего суждено было мнѣ видѣть, какъ, оживляемое твоими лучами, все твореніе дышало радостію, величіемъ, между тѣмъ, какъ я одинъ скорбѣлъ безъ утѣшенія и безъ надежды? Для того ли, чтобы, означивъ бытіе свое на землѣ однимъ страданіемъ, я потомъ исчезъ навсегда?..." Сильное волненіе души изобразилось на лицѣ страдальца. Проведя жизнь въ тщетныхъ взысканіяхъ разума, онъ напрасно искалъ въ немъ утѣшенія при дверяхъ гроба: ибо тутъ нѣмѣетъ всякая человѣческая мудрость, и вѣщаетъ одна Вѣра. Примѣтво утомленный мучительными сомнѣніями, несчастный опять склонилъ голову на постель и закрылъ глаза.
-- Тише, тише! -- говорили тихомолкомъ казаки другъ другу, снявъ шапки и набожно крестясь. -- Не помѣшайте: онъ отходить!
Но умирающій еще взглянулъ, и сдѣлавъ едва примѣтный жестъ рукою, сказалъ казакамъ, чуть-чуть слышнымъ голосомъ: "Друзья мои!... если будете въ Петропавловскѣ... скажите Ивашкину, что объ немъ одномъ я пожалѣлъ при концѣ моей жизни.... ибо свѣтъ сей для меня давно былъ чуждъ!... Прощайте!"
Онъ опять закрылъ глаза, и уже не открывалъ болѣе.
-- Ну, слава Богу, кажется, комедія кончилась! -- сказалъ глупый и безчувственный Сумкинъ, обращаясь съ подлою улыбкою къ Погремушкяпу.
"Да, кончилась! -- отвѣчалъ холодно сей послѣдній, мрачно нахмуривъ брови. -- Но какъ то приведется намъ самимъ ее разыгрывать!" Между тѣмъ казаки начали уже рыть могилу. Опустивъ въ нее умершаго, они прочитали надъ нимъ короткую молитву, и общая всѣмъ мать тихо приняла странника на свое лоно. Скудный деревянный крестикъ, на-скоро связанный ремнемъ, нѣсколько времени стоялъ надъ сею уединенною могилою, а потомъ вѣтеръ уронилъ его, холмикъ могильный изгладился, и не осталось мы малѣйшаго слѣда, что былъ человѣкъ, кромѣ однихъ пустыхъ звуковъ преданія.
Камчадалы, испуганные прибытіемъ казацкой команды, забравъ женъ и дѣтей своихъ, убѣжала въ горы.
Сотникъ Паршинъ, получивъ отъ Погремушкина приказаніе идти за ними въ поселокъ, произвелъ прежде самый тщательный обыскъ во всѣхъ юртахъ, въ надеждѣ: не отыщетъ ли кого, кто могъ бы дать ему свѣдѣній, въ какихъ мѣстахъ надлежало искать бѣглецовъ. Обыскъ былъ удаченъ: найдена въ одной юртѣ, спрятавшаяся за чирелы больная и дряхлая старуха. Вытащивъ ее оттуда, казаки, не столько съ дѣйствительными, сколько съ притворными угрозами, начали ее разспрашивать; но Камчадалка, прикинувшись нѣмою, не говорила мы слова.
