Проворно взобравшись на скалу, казаки увидѣли надъ собою Камчадаловъ, опять готовящихся свалить также огромный камень. "Стрѣляй!" -- вскричалъ Паршинъ. Пули со свистомъ понеслись съ камня на камень, и сшибли сверху двухъ Камчадаловъ, стремглавъ полетѣвшихъ внизъ. Товарищи ихъ сробѣли и бросились на гору, одинъ Гатальча, удалый и отчаянный, остался на мѣстѣ, и употребивъ гигантскія усилія, сбросилъ до половины нависнувшій внизъ осколокъ утеса. Низвергнутая громада, запрыгавъ съ камня на камень, наконецъ грянулась на вершину скалы, на которой стояли Паршинъ и Безшабашный, едва успѣвшіе отскочить при семъ паденіи, и потомъ пронеслась въ трущобу, наполняя пустыню трескомъ деревъ и грохотомъ паденія. Послѣ сего, неутомимый и разъяренный Гатальча еще хотѣлъ въ третій разъ употребить тоже губительное средство, но казаки, быстро поднявшись къ тому мѣсту, гдѣ стоялъ онъ, на небольшой каменной площадкѣ, не дали ему исполнить сего намѣренія. Начался смертный бой. Гатальча, схвативъ копье, направилъ его противъ Паршина, занесшаго руку на площадку, дабы на все взобраться; но неустрашимый и проворный потомокъ желѣзнаго племени, схвативъ копье и крѣпко держась за него, вскочилъ такимъ образомъ, съ невольною помощію самаго непріятеля, на площадку, и нанесъ ему ужасный ударъ саблею. Гатальча успѣлъ однакожъ отъ него нѣсколько уклониться, и получивъ рану только вскользъ по рукѣ, схватилъ казака за грудь, и вонзилъ ему въ бокъ смертоносную чекушу, съ ужаснымъ крикомъ: "Пропадай врагъ!" Но въ то же мгновеніе и самъ вкусилъ смерть: Безшабашный, съ быстротою сокола, вскочивъ за Паршинымъ, ударилъ Камчадала прикладомъ по головѣ, и отважный дикарь, послѣдняя отрасль славнаго Шантала, превозносимаго въ Камчадальскихъ сагахъ, кончилъ свои отчаянные подвиги. Отуманенный ударомъ, онъ качнулся въ сторону, не выпустивъ, однакожъ, изъ рукъ своей жертвы, какъ бы по невольному, судорожному движенію, и съ повтореннымъ ударомъ, покатился вмѣстѣ съ нею въ пропасть, означая свой путь кровавою полосою. Смерть сихъ воиновъ произвела совершенно различныя чувствованія въ сражающихся: Камчадалы вовсе потеряли духъ, а Русскіе, по чудной доблести нашего народа, съ увеличившеюся опасностію при потерѣ начальника, еще болѣе ободрились, совершенно позабыли сами себя и дружно кинулись на гору, презирая летящіе на нихъ сверху камни и стрѣлы, и не сдѣлавъ ни одного выстрѣла. Это твердое, безмолвное презрѣніе смерти, эта стихійная, нечеловѣческая храбрость, совершенно обезумили. Камчадаловъ: пораженные болѣе нравственно, нежели физически, они не были въ состояніи долѣе сопротивляться, не смотря на превосходство своего ни числа, ни положенія, и съ отчаяннымъ воплемъ бросились на вершину горы, дабы потомъ сбѣжать на уступъ, въ свое становище. Казаки также вбѣжало на гору вслѣдъ за ними, и схватили съ плечь ружья; тоже самое сдѣлали и товарищи ихъ, оставшіеся на противоположной горѣ, и увидѣвши ихъ появленіе; но тѣ и другіе, приложившись къ ружьямъ, внезапно остановились въ семъ положеніи, пораженные ужасомъ и изумленіемъ. Предъ ними открылась страшная, раздирающая сердце картина. Каждый изъ Камчадаловъ, схвативъ свою жену, или сына, или дочь, и занеся надъ ними ножъ, ожидалъ только перваго знака отъ стоявшаго между ними съ бубномъ шамана, чтобы поразить ихъ прямо въ сердце. Шаманъ, находившійся въ какомъ-то безумномъ, дикомъ изступленіи, наконецъ, сверкнулъ кровавыми глазами, ударилъ въ бубенъ -- и ножи разомъ мелькнули, озаренные краснымъ пламенемъ зари: ужасный, удушающій, но мгновенный вопль раздался въ воздухѣ; кровь хлынула ручьями съ утеса!
Казаки, сколько ни были неустрашимы въ битвахъ, но при семъ ужасномъ зрѣлищѣ невольно затрепетали. Безшабашный, первый, выйдя изъ состоянія изумленія, бросился было, чтобы остановить сіе варварское торжество, но не успѣлъ: жертвы покатились по утесу, а потомъ и сами убійцы съ криковъ неизъяснимаго, дикаго, но отчаянно-радостнаго изступленія, взмахнувъ кверху руками, какъ-бы въ знакъ преданія себя волѣ Высшаго Духа, бросились всѣ разомъ съ утеса, и только одинъ шаманъ полу больной и полу-безумный, не боясь и не понимая человѣческаго мщенія, остался отъ всего племени, какъ обломокъ отъ разбитаго бурею корабля, и какъ привидѣніе чернѣлъ на утесѣ при первыхъ лучахъ восходившаго солнца. Казаки не сочли нужнымъ вести его съ собою, и удалясь съ мѣста побоища, долго слышали его бубенъ и безумные крики, коими онъ провожалъ, казалось, души своихъ родовичей въ безвѣстное владычество Гаеча. Наконецъ бубенъ умолкъ, и въ пустынѣ, на минуту возмущенной буйными существами, злостно и безумно отнимающими другъ у друга и безъ того кратковременное бытіе, опять воцарилось вѣчное и невозмущаемое безмолвіе!
По возвращеніи казаковъ въ опустѣвшій Кууюхченъ, Погремушкинъ пришелъ въ большое затрудненіе, не зная, какъ и что написать о слѣдствіи; но смѣтливый товарищъ его, безподобный Сумкинъ, тотчасъ вывелъ его изъ затрудненія.
