"Помилуйте, Петръ Ѳедоровичъ! Да чѣмъ тутъ затрудняться? Господи твоя водя! Да развѣ перо-то не въ нашихъ рукахъ? Развѣ нельзя заставить его, чтобы оно заговорило за всѣхъ Камчадаловъ, какъ намъ надобно, да потомъ заставило у каждаго допроса сайдаки со стрѣлами {Иновѣрцы вмѣсто своей подписи ставятъ знакъ: лукъ со стрѣлою, положеною на тетиву.}? Вотъ вамъ и слѣдствіе!"
Погремушкинъ мрачно посмотрѣлъ на Сумкина, и махнувъ рукой, сказалъ холодно: "Ну дѣлай, какъ хочешь!"
Такимъ образомъ, по слѣдствію, протопопъ и мичманъ оказались совершенно виновными въ смерти Тенявы и въ подученіи Камчадаловъ, а Зуда и въ дѣятельномъ участіи въ бунтѣ, остановленномъ при самомъ началѣ, безъ особенныхъ послѣдствій, благоразумными и кроткими мѣрами гг. слѣдователей. Антонъ Григорьевичъ, донося о семъ губернатору, испрашивалъ имъ, въ поощреніе къ дальнѣйшему усердію по службѣ и въ примѣръ другимъ, за дѣятельность, неутомимость и безкорыстіе, приличное награжденіе, особенно настоялъ о выдачѣ имъ годоваго оклада, въ уваженіе ихъ бѣднаго состоянія и малаго жалованья, коимъ-де они не съ состояніи пропитываться, имѣя на своемъ попеченіи большія семейства. Къ несчастію его, подобныя казенныя фразы, коими такъ много злоупотребляютъ слабые и безчестные люди, не могли обмануть тогдашняго иркутскаго губернатора, о которомъ мы уже упоминали выше. Прочитавъ означенное донесеніе, Кличка, отмѣтилъ на немъ: оставить до окончанія ревизіи въ Камчаткѣ.
Но не столько сія ревизія, стѣсненная болѣе или менѣе формами, какъ безпристрастный судъ преданія раскрылъ страшныя дѣянія, нами описанныя. Давно сказано, что гласъ народа есть гласъ Божіи. Сколько бы осторожное лицемѣріе ни укрывалось, отъ преслѣдованія закона, но оно не въ силахъ утаиться отъ преслѣдованій общаго толка. Сей всезрящій и всевѣдущій судія проникаетъ въ глубочайшіе изгибы сердца, обнаруживаетъ сокровеннѣйшія пружины дѣяній, и выясняетъ темнѣйшія типы. На грозномъ судѣ его нѣтъ ни лицепріятія, ни пощады -- и вы, надѣющіеся избѣгнуть наказанія, установленнаго закономъ, трепещите: есть общее мнѣніе, есть презрѣніе и проклятіе народа!
Начальникъ, подучивъ письмо отъ фельдшера о смерти своей жены, въ первый день Пасхи поутру, во время собранія у него поклонниковъ, вышелъ къ нимъ изъ кабинета съ самымъ ужаснымъ лицемъ. Оно было подернуто какою-то синею тѣнью, изображавшею болѣе раскаяніе убійцы, нежели притворную скорбь, какую лицемѣръ, старался показать. Во всякомъ другомъ случаѣ, онъ не поскупился бы на обильныя слезы, дабы лучше представить видъ печалящагося, но тутъ не могъ сего сдѣлать: адское мученіе совѣсти и невольное опасенія преступника, терзавшее его душу, были слишкомъ сильны для того, чтобы вполнѣ выдержать принятую онъ ролю. Но между тѣмъ сіе страшное состояніе души грѣшника также привело присутствовавшихъ къ выгодному для него заключенію: оно было принято за дѣйствіе величавшей, безслезной горести. Обозрѣвъ безсмысленное и покорное стадо, и не встрѣтивъ ни одного смѣлаго и проницательнаго взора, начальникъ ободрился, и какъ бы задыхаясь отъ скорби, сказалъ предстоявшимъ: "Да! тяжко потерять жену во всякомъ случаѣ, а особенно теперь мнѣ, въ такой отдаленности, гдѣ она замѣняла мнѣ все!" Слышавшіе сіи трогательныя слова, желая показать, что они сердечно раздѣляютъ съ нимъ его печаль, сдѣлали каждый по самой плаксивой гримасѣ и тяжело воздохнули.
Съ недѣлю послѣ сего Антонъ Григорьевичъ не выходилъ никуда изъ дому, и большую часъ сутокъ просиживалъ за Библіей. Никто не сомнѣвался въ его благочестивыхъ чувствованіяхъ и размышленіяхъ, кромѣ одного Всевѣдающаго.
Между тѣмъ пріѣхалъ съ горячихъ водъ вѣрный агентъ его, фельдшеръ и благочестивый отшельникъ имѣлъ слѣдующій разговоръ съ симъ мошенникомъ, который, гордясь оказанною имъ своему повелителю кровавою услугою, и считая его уже не столько начальникомъ, какъ товарищемъ въ злодѣйствѣ, сдѣлался гораздо смѣлѣе прежняго въ обращеніи съ нимъ.
-- Вотъ видите, ваше высокоблагородіе -- говорилъ онъ, смотря на подписываемое Антономъ Григорьевичемъ извѣстное представленіе о наградѣ слѣдователей -- другихъ вы представляете къ наградамъ, а, кажется, а меня пора бы....
"И тебя?" -- перебилъ начальникъ, взглянувъ на него съ насмѣшливою улыбкою.
-- Да что же вы изволите смѣяться? Конечно; чѣмъ же я хуже другихъ?
"А къ чему прикажещь тебя представить?"
-- Какъ, къ чему? Вѣдь, кажется, давно уже я стою на офицерской линіи...
"Вотъ чего тебѣ захотѣлось! Стало-быть, ты позабылъ, что во время оно..."
-- Да помилуйте! Кто Богу не грѣшенъ, царю не виноватъ! Вѣдь, если сказать правду, такъ вашъ честнѣйшій секретарь и господинъ засѣдатель давнымъ-давно то же бы вытерпѣли, кабы не имѣло офицерскихъ чиновъ, да открылись бы всѣ ихъ плутни...
"Послушай, Алексѣй: ты, во-первыхъ, говоришь слишкомъ дерзко для начальника, а во-вторыхъ, и не по-христіански: знаешь, велѣно не только близкихъ, но и..."
