"Странное дѣло! -- думалъ начальникъ, начавъ опять ходить по комнатѣ. -- Въ чертахъ этой женщины есть весьма много сходнаго съ тою Цыганкою, съ которою я познакомился въ Бухарестѣ, и съ которой я, признаться, поступилъ не совсѣмъ честно... По впрочемъ, кто-жъ не шалилъ въ молодости? И что вспоминать старыя дрязги? Довольно и новыхъ! Не даромъ сказано: довлѣетъ дневи злоба его!"
-- Гдѣ же твоя родина, старуха? -- спросилъ начальникъ, вдругъ обратившись къ Цыганкѣ.
"Въ Иркутскѣ, отецъ родной!"
-- Въ Иркутскѣ? -- повторилъ начальникъ съ грознымъ видомъ. -- И ты смѣешь такъ нагло врать?
"Не вру, батюшка! Повѣрь Богу: говорю правду!"
-- Но если ты не лжешь, то какимъ чудомъ мичманъ могъ быть твоимъ сыномъ? Ты сама такъ называла его,
"Отецъ родной! -- вскричала Цыганка, упавъ въ ноги начальнику -- прости меня, многогрѣшную! Я вожу теперь, что должна тебѣ во всемъ покаяться: я ссыльная."
-- Ты ссыльная! -- повторилъ начальникъ съ нѣкоторымъ ужасомъ -- и, стало быть, догадка моя справедлива?
"Нѣтъ, батюшка, вотъ-те всѣ Святые, нѣтъ! Я родилась въ Петербургѣ. Батюшка и матушка умерли, когда я была еще ребенкомъ. Я осталась на своей волѣ, а своя воля молодому человѣку, батюшка -- кто этого не знаетъ? -- сущая пагуба! Къ тому же попалась на худыя руки, а поучить уму-разуму было некому. Вотъ я о пошла по мытарствамъ. Охъ, тяжело, какъ вспомню, сколько грѣховъ на душу пало!"
-- Ну, хорошо! -- прервалъ начальникъ суровымъ голосомъ -- ты можешь и не вспоминать о старыхъ грѣхахъ и разсказывать проворнѣе.
"Такъ къ слову пришлось, отецъ родной! Ну вотъ видите, на двадцатомъ году у меня родился сынишко. Думала было пехнуть его въ Воспитательный, да жаль стало; нѣтъ ужъ, молъ, что ни будь, а не покину свое дѣтище. Вотъ и таскала его съ собой лѣтъ до девяти, батюшка, да называла чужимъ, и самому-то ему не сказывала, что онъ мои сынъ, а все толковала: ты-де покраденъ у другихъ. Напослѣдокъ -- вѣдь горе-то, батюшка, не за горами, а за плечами -- за чѣмъ пойдешь, то и найдешь -- напослѣдокъ, отецъ родной, попала я подъ уголовную, и -- знаешь: материнское сердце! -- задумала: лучше-де вовсе откажусь отъ сынишка, чѣмъ губить его вмѣстѣ съ собою, и показала, что онъ-де не сынъ мой, а кътому же навернулся добрый человѣкъ, который захотѣлъ призрѣтъ его. Вотъ, батюшка, всѣ мои похожденія. Я сказала все безъ утайки. Хоть вѣрь, хоть не вѣрь!..."
Начальникъ, обладавшій умомъ хитрымъ и проницательнымъ, не могъ съ безразсудною довѣрчивостію положиться совершенно на слова разскащицы, особенно при извѣстности ея характера и поступковъ; но, по лукавому правилу сердца, одержимаго страстію: вѣрить тому, чего желаешь, онъ старался заглушить голосъ совѣсти и разсудка; ибо зная предсмертный разговоръ своей жены съ мичманомъ, онъ не столько желалъ, сколько страшился найти въ немъ своего сына.
-- Но если я спрошу самого мичмана -- сказалъ онъ, сохраняя болѣе наружныя видъ недовѣрчивости -- и если откроется что-нибудь тутъ преступное....
"Изволь, батюшка, спрашивать, сколько вамъ угодно; но вы изволили видѣть изъ моихъ словъ, что онъ и самъ хорошенько не знаетъ, что я его мать".
-- Это правда! Но скажи мнѣ: тебѣ не жаль, что онъ попался въ бѣду?
"Какъ не жалѣть, батюшка! -- воскликнула Цыганка съ притворными слезами, упавъ въ ноги начальнику.-- Защити его, родимый! Вѣдь, что еще онъ: молодо, зелено!. Будь его отецъ родной: сжалься надо мною горемышною!"
Начальникъ, не смотря на всѣ злоухищренія сердца, не престававшій сомнѣваться въ повѣствованіи Цыганки, съ ужасомъ посмотрѣлъ на ея притворную жалость, но не имѣвъ силы вдругъ отказаться отъ исполненія своихъ преступныхъ замысловъ, и готовый пожертвовать для удовлетворенія страсти всѣмъ священнымъ, онъ сказалъ ей съ неподражаемымъ равнодушіемъ: "Встань, Караулиха! Я постараюсь объ немъ сколько могу."
-- Заставьте за себя вѣчно Бога молить! -- говорила Цыганка, вставая и всхлипывая отъ слезъ.
"Хорошо, что ты принимаешь такое участіе въ сынѣ -- сказалъ начальникъ по нѣкоторомъ молчаніи, съ насмѣшливою улыбкою;-- но, говорятъ, что ты не ко всѣмъ дѣтямъ своимъ-была такъ жалостлива."
-- Кто это смѣетъ говорить? -- спросила Цыганка, вдругъ измѣнивъ свой голосъ.
"Твой пріятель, Фельдшеръ!"
-- Онъ?
"Да, онъ. Но это еще не все. Онъ сказывалъ про тебя вещи самыя ужасныя, и, если бы я довѣрялъ этому мошеннику...."
-- Что же онъ говорилъ тебѣ? -- прервала Цыганка, начиная приходить въ бѣшенство.
"Онъ сказалъ мнѣ, что ты, а не внучка протопопова, отравила мою жену, и что ты только сдѣлала на нее отводъ. Если это правда: то..."
-- Такъ что же ты сдѣлаешь со мною?
"То, что велитъ строгость законовъ съ подобными злодѣями?"
-- А -- ты -- возопила Цыганка, давъ наконецъ полную волю потоку яростной злобы, таившейся въ ея груди -- а ты, развѣ не такой же злодѣй, какъ и я? Развѣ не по твоему приказанію...."
"Ты, вижу я, сумасшедшая! -- вскричалъ начальникъ, также внѣ себя отъ злобы. -- Я велю тебя посадить на цѣпь и заморить, какъ собаку."
