-- Лицемѣръ и убійца! кричала Цыганка, предавшись совершенно изступленію -- ты призвалъ меня, видно, для того, чтобы надо мной наругаться? Но я не такова! Я не боюсь твоей гнусной власти!
"Не раскайся! Отъ меня зависитъ открыть убійство твоихъ дѣтей!"
-- Глупецъ! ты поручалъ уже твоему сообщнику запугать меня этимъ, и думаешь, что я въ самомъ дѣлѣ по этому исполнпла твою подлую волю.... Ошибаешься, злодѣй: я готова на все! Я пойду и объявлю свое злодѣяніе, но и тебя, убійца, заставлю мучиться вмѣстѣ со мною!
"Постой, фурія! -- вскричалъ начальникъ, устрашенный, какъ преступникъ, сею страшною запальчивостію Цыганки и совершенно растерявшійся въ сей неожиданный моментъ. Онъ схватилъ ее за воротъ и вдернулъ обратно въ свою комнату. -- Постой! я вижу: ты сумасшедшая, и въ бѣшенствѣ своемъ готова наслушить всю Камчатку."
-- Пусти! Ты хочешь меня застращать!
"Бѣзумная! кто тебѣ это сказалъ! Я хотѣлъ только открыть козни противъ тебя мошенника фельдшера, но я ни когда не позволю клеветать на невинныхъ. Я знаю, что онъ плутъ...."
-- Такой же, какъ ты!
"Караулиха! мнѣ давно сказывали, что ты выходишь по временамъ изъ себя: вотъ почему я не могу на тебя сердиться. Но признаюсь, тебѣ: я хотѣлъ бы отдѣлаться какъ-нибудь отъ этого мерзавца. Я даже слышалъ, что онъ обманулъ и тебя. Обѣщалъ много, и не далъ ничего...."
-- Да, меня обманули -- отвѣчала Цыганка, начинавшая успокоиваться;-- но не знаю, который изъ васъ: ты на него, а онъ на тебя сваливаетъ эту вину.
"Подлецъ! Неблагодарный! Клянусь Богомъ: я дорого бы заплатилъ тому, кто бы меня отъ него избавилъ!"
-- Тутъ не пужно платить слишкомъ дорого! -- подхватила Цыганка съ злобною усмѣшкою, всегда готовая на погибель другаго и находя адское удовольствіе въ смертныхъ грѣхахъ своего обольстителя. -- Это дѣло всего стоитъ двадцать копѣекъ! Такъ и быть, не пожалѣю! Отдамъ послѣдніе!
"Нѣтъ, Караулиха! -- подхватилъ начальникъ такимъ голосомъ, какъ бы онъ не понималъ намѣренія Цыганки, и какъ бы она говорила о какомъ-нибудь добромъ дѣлѣ. -- Я не хочу, чтобы бѣдный человѣкъ для меня тратился; вотъ тебѣ десять рублей! Богъ велѣлъ намъ помогать ближнему."
-- Богъ! Помогать ближнему! Ха, ха, ха!
"Что же тебѣ смѣшно?"
Цыганка продолжала хохотать. Начальникъ долго крѣпился, но наконецъ и самъ расхохотался надъ своимъ лицемѣріемъ. Въ этомъ смѣхѣ отзывалась адскіе тоны.
"Мы съ тобой, Караулиха -- сказалъ, наконецъ, начальникъ -- кажется, вѣкъ свой оба уже отжили, и дурачимся, какъ ребята; смѣемся, сами не зная чему."
-- Теперь смѣемся, а придетъ время, будемъ плакать! -- отвѣчала Цыганка двузнаменательнымъ тономъ.
"Это правда! -- говорилъ начальникъ, не понявъ въ точности значенія словъ ея, и между тѣмъ принявъ на себя обычную ролю святоши.-- Всему есть время подъ солнцемъ! Жизнь бѣжитъ, какъ вода; потому-то и надобно дѣлать добро наскоро. Знаешь ли, что придумалъ я? Фельдшеръ хотя правда, и великій негодяй, но до нѣкотораго времени онъ мнѣ нуженъ. Между-тѣмъ мнѣ хочется о тебя-то обезопасить со стороны его, на тотъ случай, если бы онъ вздумалъ тебя оклеветать, когда пріѣдетъ сюда ревизоръ. Я думаю вотъ какъ: подпиши-ка ты эту бумагу. Я нарочно ее для тебя приготовилъ. Это показаніе отъ твоего лица, что онъ подговаривалъ тебя отравить мою жену, чтобы потомъ ее обокрасть. Я до времени подержу эту бумагу у себя, и пущу ее въ ходъ, когда понадобится. Ну, что же ты не отвѣчаешь ничего?"
Цыганка въ свою очередь пришла въ изумленіе, удивляясь безднѣ коварства, хитрости и злодѣйства, въ лицѣ своего стариннаго знакомца, и, измѣривъ его глазами, покачала головой и молча подписала бумагу.
-- Ну, спасибо, Караулиха! Поди же, да смотри хорошенько за внучкой протопопа. Я отдаю тебѣ ее на попеченіе: ты умѣешь обходиться съ больными. Она необходима для объясненія дѣла и, Боже сохрани, если умретъ!
Цыганка, продолжая сохранять молчаніе, вышла изъ комнаты, и идучи по улицѣ, говорила сама съ собой: "Хорошо, мошенникъ! губи, какъ умѣешь, твоихъ сообщниковъ. Я подпишу тысячу бумагъ на нихъ и на себя, лишь бы онѣ не помѣшали мнѣ погубить самого тебя."
Между-тѣмъ, начальникъ сѣлъ за столъ, и положилъ предъ собой ея показаніе, глядя на него съ усмѣшкою. "Теперь, господинъ фельдшеръ и эта старая чертовка въ моихъ рукахъ! Перваго я могу такъ состращать этою бумагою, въ случаѣ нужды, что онъ и рта разинуть не посмѣетъ предо мною, и послѣдняя уже не можетъ пугать меня своимъ признаніемъ, хотя бы тысяча ревизоровъ пріѣхала!.... Но чортъ возьми, если эта проклятая вѣдьма только запирается, а если она въ самомъ дѣлѣ была нѣкогда тою молодою, прекрасною дѣвушкою, которая казалась мнѣ такъ хороша, такъ мила и даже такъ добродѣтельна, что я влюбился въ нее безъ памяти, а не иначе могъ склонить eя на свою сторону, какъ только тѣмъ, что далъ съ клятвою обѣщаніе на ней жениться! Да, если это въ самомъ дѣлѣ она: то, смотря на нее, едва ли кто отважится похвалиться постоянствомъ своей добродѣтели?.... Э! всѣ эти люди добродѣтельные хороши только до перваго случая!"
