-- Какъ нѣтъ? а внучка протопопа?
"Да, внучка, пойдетъ! нѣтъ, я отчаялся."
-- А я тебѣ скажу, что не надо отчаяваться. Начальникъ самъ мнѣ сказывалъ, что на этихъ дняхъ поѣдетъ къ протопопу и будетъ настаивать, чтобы онъ непремѣнно за тебя выдалъ.
"Будто правда?"
-- Какъ Бобъ святъ!
"Да, конечно, это было бы хорошо; но знаешь ли: если вникнуть путемъ, то едва ли мнѣ еще и есть большая выгода"
-- Помилуй, Климъ Степанычъ, да вѣдь прежде ты только это спалъ и надѣлъ....
"Прежде такъ, по теперь...."
-- А теперь, видно, какъ дѣло начало приходить къ концу, такъ о раздумье взяло.
"Да разсуди же ты самъ: во-первыхъ...."
-- Мнѣ тутъ судить нечего, а я просто скажу начальнику, что ты раздумалъ.
"Нѣтъ; погоди говорить. Я подумаю."
-- Ну, думай же, а теперь прощай!
Фельдшеръ свернулъ въ сторону, а дьячекъ, подходя къ дому, занимаемому уѣзднымъ судомъ на время пріѣхавшимъ изъ Нижге-Камчатска, опятъ началъ разсуждать самъ съ собою: "Вотъ тебѣ на! еще новая задача! раскусывай ее какъ умѣешь! О вы, древніе рѣшители самыхъ трудныхъ задачъ для человѣчества! о Платонъ! о Сократъ! о Сенека! да осѣнитъ меня безсмертный геній вашъ своимъ лучезарнымъ крыломъ, и да...."
-- Кутейникъ! -- вскричалъ вывернувшійся изъ-за угла мальчишка.
Сіе магическое слово разомъ пресѣкло теченіе дьячковой рѣчи. Онъ, внѣ себя отъ гнѣва, погнался за шалуномъ съ палкою, а мальчишка, бывъ изъ числа подъячихъ, побѣжалъ прямо въ судъ. Дьячекъ за намъ, и такимъ образомъ оба они скрылись во святилищѣ правосудія, гдѣ обидчикъ и получилъ отъ обидимаго воздаяніе по заслугамъ.
Въ сіе время члены суда, судья и два засѣдателя, были уже въ присутствіи. Судья, баронъ Бутеръ, былъ добрый и честный Нѣмецъ, любившій искренно правду и не бравшій взятокъ ни подъ какими титлами, словомъ: человѣкъ какого только можно желать для служенія во храмѣ Ѳемиды; но (какъ говоритъ нашъ знаменитый Крыловъ:
Одно въ царѣ лишь было худо?
Царь этотъ былъ осиновый чурбакъ!)
одно было худо въ нашемъ судьѣ, что онъ не умѣлъ ни читать, мы писать по-русски, и только выучился, и то съ превеликимъ трудомъ, кое-какъ подписывать свое имя. Правда, г. баронъ старался всячески скрывать свое невѣжество, и особенно выѣзжалъ на презрѣніи къ русскому языку; но за всѣмъ тѣмъ всякой разъ какъ приводилось ему подписывать бумаги, чувствовалъ большое неудобство отъ этого пустяка; ибо не разъ случалось, что секретарь возвращалъ ихъ къ нему обратно съ несноснымъ докладомъ: "Вы изволили подписать-съ вверхъ ногами." Что тутъ оставалось дѣлать барону, какъ не прибирать на нашъ бѣдный языкъ разныя нѣмецкія брани?
Изъ числа засѣдателей одинъ былъ Малороссіянинъ, по уму и по прозванію: Дураченко. Онъ составлялъ совершенную противоположность съ барономъ. Баронъ звалъ все, кромѣ русской грамоты, а Дураченко, кромѣ грамоты, не зналъ рѣшительно ничего; притомъ всякое знаніе онъ читалъ глупостію, отъ роду не читывалъ ни одной книги, и это невѣжество ставилъ еще себѣ въ превеликую честь.
Другой засѣдатель былъ Хапиловъ, о которомъ было уже упомянуто выше. Онъ былъ тоже неученъ, но человѣкъ съ здравымъ умомъ и съ знаніемъ своего дѣла, каковы большею частію природные сибирскіе служаки. Хапиловъ, родясь въ Камчаткѣ, тёръ, какъ говорится, лямку лѣтъ тридцать, чтобы добиться высокаго званія засѣдателя: ибо десять разъ открывалась вакансія, и десять разъ садили на нее пріѣзжихъ, по извѣстному выраженію: "нѣсть пророкъ во отечествіи своемъ." Товарищи же его, какъ легко догадаться и по ихъ происхожденію, были оба пріѣзжіе, и посажены на мѣста, какъ люди отличные, по представленію Антона Григорьевича.
Секретарь сего Ареопага, по прозванію Прижимовъ, былъ самый знаменитый крючекъ по всей Камчаткѣ, плутъ, взяточникъ и пьяница. Судья Бутеръ не разъ грозился выгнать его изъ должности; но, надобно сказать правду, собственное благоразуміе запрещало ему сіе дѣлать: ибо Прижимовъ замѣнялъ ему не только руку, но и голову. Пользуясь симъ, секретарь презиралъ и угрозами судьи и самою его особою, и ходилъ въ присутствіе постоянно полупьянымъ. По открытіи засѣданія, Дураченко спросилъ вчерашній журналъ, который и былъ поданъ ему секретаремъ. Перелистывая тетрадь съ миною неудовольствія, Дураческо спросилъ секретаря: "кто это писалъ?"
-- Вновь опредѣляющійся дьячекъ Шайдуровъ-съ.
"Позовите его."
Шайдуровъ вошелъ въ присутствіе, и сдѣлавъ легкій поклонъ à la mode, старался подойти къ столу присутствія со всѣмъ искусствомъ, въ полной надеждѣ, что онъ своею ловкостію обратитъ на себя вниманіе начальства; но вдругъ всѣ его лестныя мечты разлетѣлись, какъ дымъ, когда Дураченко грозно спросилъ его:
"Ты это вараксалъ?"
-- Я, сударь!
"А что это у тебя, брратецъ, за каракули?"
-- Это, сударь, запятыя.
"Чтобъ я никогда не выдалъ ихъ! ты только, брратецъ, переводишь чернила. Пыши, какъ я, а не то и тебя подъ арестъ велю посадыть."
-- Да помилуйте, сударь, за что же?
"Такъ ты, брратецъ, еще вздумалъ со мною спорыть. Сторожъ! возьмы его, сными съ него сапоги, да не пускай отсюда цѣлую недѣлю!"
