Въ одинъ изъ послѣднихъ дней іюня, весьма рано поутру, шелъ по берегу Петропавловской гавани, пробираясь къ Авачинской губѣ, человѣкъ довольно высокаго роста и преважной осанки. Повидимому, онъ вышелъ полюбоваться природою: ибо шелъ шагъ за шагомъ, и самое неумѣренное, даже глупое восхищеніе изображалось на его лицѣ. Поводя во всѣ стороны вздернутымъ кверху носомъ, онъ, казалось, хотѣлъ вытянуть весь ароматъ изъ воздуха и съѣсть окружавшую его картину. Она въ самомъ дѣлѣ была и прелестна и величественна: обо съ наступленіемъ іюня прошла мартовская погода, и житель Камчатки благословилъ, наконецъ, благодатное явленіе лѣта. Березовыя рощи, можно сказать мгновенно распустившіяся, толпились на пути незнакомца, наполняя воздухъ своею благотворной свѣжестью. Холмы и долины, по которымъ проходилъ онъ, были одѣты молодою зеленью и убраны цвѣтами, между коими преимущественно красовалась оранжевая сарана, сколько прелестная, столько же о полезная въ быту камчатскаго обитателя {Корни сараны сушатъ ни солнцѣ и кладутъ въ кашу, пироги и толкушку.}.
Незнакомецъ взошелъ на одинъ изъ холмовъ, и, обозрѣвъ окрестности, обратился неподвижно къ зрѣлищу восхожденія солнца. Волны свѣта выбѣгали изъ безднъ свѣтозарнаго Востока, обливавшаго пламенемъ небо и море. Съ каждымъ проливомъ свѣта, и лѣса и горы, какъ бы поочередно, выходили изъ небытія и являлись взору другъ за другомъ, въ постепенной отдаленности. Наконецъ золотой лучъ загорѣлся на вершинѣ Авачинскаго шатра, и милліоны птичекъ, почувствовавъ явленіе въ міръ царя жизни, привѣтствовали его своимъ пѣніемъ. Восторженный до безумія симъ величественнымъ зрѣлищемъ, равно поражающимъ глупца и мудраго, незнакомецъ, наконецъ, воскликнулъ съ жаромъ: "О natura divina! (О Божественная природа!) Люблю тебя, поклоняюсь тебѣ, уважаю и чту! Въ тебѣ все такъ чинно, стройно, благоприлично, не какъ въ дѣлахъ человѣческихъ!.... Ахъ, Владыко! Хоть на себя я взгляну.... Что я? До сихъ поръ я еще не порѣшилъ себя! Самъ не знаю, что мнѣ выбрать?"
Говоря сіе, незнакомецъ спустился съ холма и пошелъ обратно, продолжая разсуждать вслухъ съ самомъ собою. "Словно злой духъ-какой подбрасываетъ мнѣ полѣна! Хотѣлъ жениться -- не могу, сударь, ни какъ рѣшиться, да и полно! Сегодня нравится одна, завтра другая! Начинаю свататься -- не отдаютъ: внѣ себя отъ отчаянія; начали соглашаться -- тогда самъ я отказываюсь. Знаю, что бѣсятся на меня, но мнѣ-то что же дѣлать?.... Теперь наступила еще горшая бѣда; выборъ званія! По милости фельдшера, я теперь имѣю честь засѣдать въ судѣ; но что же мнѣ дѣлать? рѣшительно по перейти въстатскую, или оставаться въ духовномъ званіи? и здѣсь еще новая задача: быть ли священникомъ, или обречь себя на вѣчное одиночество и сдѣлаться монахомъ? О какая мудрость потребна, чтобы разрѣшить этотъ Гордіевъ узелъ! Тамъ широкая и пространная дорога къ повышенію, за то скудное содержаніе; тутъ бы и порядочный доходъ, да нѣтъ ни какой пищи для честолюбія: засѣлъ въ одно мѣсто, такъ и сиди до скончанія вѣка; въ монашескомъ званіи, правда, сіи выгоды сливаются, такъ можно ли, при моемъ чувствительномъ сердцѣ, отказаться отъ утѣхъ семейственнаго счастія? Какъ согласить всѣ эти противорѣчія? Quo nie veriam? quod iter incipiam ingredi? quam vivendi viam ingrediar insistem? (Куда мнѣ обратиться? какую дорогу избрать? какой родъ жизни выбрать?) Блаженны неразсуждающіе! Между-тѣмъ, какъ они идутъ безъ запинки по пути жизни, и слѣпо добиваются почестей и богатствъ, человѣкъ съ геніемъ, какъ напримѣръ, я, человѣкъ, любящій глубоко проникать въ сущность вещей, останавливается при началѣ поприща и не знаетъ: куда ему пуститься...."
-- Сюда, сюда! -- прокричалъ съ боку голосъ. -- Тутъ прямо-то болото: если упадешь, такъ увязнешь по уши!
"Ахъ, въ самомъ дѣлѣ!" -- вскрикнулъ дьячекъ, и взглянувъ въ сторону, увидѣлъ выходящаго изъ лѣса фельдшера.
-- Куда такъ раненько собрался, Климъ Степанычъ? -- спросилъ сей послѣдній. -- Ужъ не шашни ли завелись какія? и смотря какъ поднарядился: красный кафтанъ и голубые штаны! Молодецъ! Дура-же только эта внучка протопопова!
Дьячекъ съ удовольствіемъ посмотрѣлъ на одежду, въ которую онъ облачился, по случаю намѣренія своего оставить духовное званіе. Онъ прибодрился фертомъ, и выфранчивая самымъ смѣшнымъ образомъ, заплеталъ и косилъ ногами.
-- Славно, славно, Климъ Степанычъ! -- продолжалъ фельдшеръ, идучи съ нимъ рядомъ. -- Вотъ ужъ теперь ты, можно сказать, что женихъ во всей формѣ, особенно еще какъ офицерской чиншико схватишь, такъ....
"То-то, братъ, меня еще и раздумье беретъ: не знаю еще, идти или не идти въ статскую?"
-- Помилуй, любезный, что же тебѣ думать, когда ужъ ты и прошеніе подалъ?"
"Такъ что же? развѣ не льзя взять назадъ? Это, братъ, я ужъ не разъ дѣлывалъ! сперва подашь, а тутъ и раздумаешься."
-- Полно, полно, не срами себя! Что, тебѣ хочется опять надѣть свой долгополый балахонъ? посмотри-ка ты теперь на себя въ зеркало: молодецъ! хоть кому, такъ женихъ!
"Хо, хо,хо! -- засмѣялся дьячекъ во все горло. -- Женихъ-то женихъ, да невѣсты-то нѣтъ!"
