Дьячекъ, пораженный, какъ громомъ, симъ приказаніемъ, не сказалъ ни слова, и только крупныя слезы градомъ покатилось изъ его глазъ, когда сторожъ началъ снимать съ него сапоги, Сіе оскорбленіе тѣмъ еще было для него чувствительнѣе, что приказные подняли при семъ случаѣ ужасный хохотъ, такъ что Дураченко,выглянувъ изъ присутствія, закричалъ на нихъ: "перестаньте, черти! я со всѣмы вамы сдѣлаю тоже." Хохотъ стихъ, но за то посыпались на бѣднаго дьячка самыя язвительныя насмѣшки.
-- Что, братъ! -- говорилъ одинъ изъ старыхъ повытчиковъ -- видно, писать-то не въ колокола звонить?
"Да -- подхватилъ другой -- видно, это не кутья: за одинъ разъ не схлебнешь!"
-- Вишь -- прибавилъ третій -- выѣхалъ со своими крюками! нѣтъ, братъ, здѣсь ихъ не любятъ! По нашему такъ вотъ какъ: захотѣлось табаку нюхнуть, такъ тутъ и точка!
Особенно надоѣдалъ нашему бѣдняку проклятый мальчишка, который, послѣ полученныхъ имъ отъ него побоевъ, сдѣлавшись совершеннымъ его врагомъ, дразнилъ его безъ малѣйшаго отдыха и пощады: "Кутейникъ! знать ноги-то спотѣли, что сапоги снялъ? смотри: мышь бѣжитъ: не отгрызла бы пальцы!" и проч. Разумѣется, что всѣ эти выходки были глупы, какъ нельзя болѣе, но они ужасно терзали злополучнаго и неповиннаго дьячка. Наконецъ, бѣдствіе его достигло высочайшей степени: мимо оконъ суда прошелъ протопопъ, прямо къ воротамъ судебнаго дома. Дьячекъ совершенно обезумѣлъ отъ стыда, вскочивъ со стула, распахнулъ шкафъ, стоявшій подлѣ печи, и спрятался около вся за шкафною дверью, такъ что только однѣ его босыя ноги выказывались изъ-за нихъ. Протопопъ вошелъ въ комнату; вѣжливо поклонился подъячимъ и не видя сторожа, на сей разъ куда-то усланнаго, спросилъ у одного изъ нихъ: "можно ли доложить объ немъ присутствію?" Подъячій равнодушно поглядѣлъ на него, и опять началъ писать, не удостоивъ его ниже словомъ. Протопопъ спросилъ другаго, и получилъ тотъ же отвѣтъ: эта чудная психологическая черта, которая вовсе неизвѣстна въ высшихъ прісутственныхъ мѣстахъ, въ нижнихъ инстанціяхъ, кое-гдѣ, сохраняется еще и донынѣ. Протопопъ, видя, что приказные, не отвѣчая ему, только изрѣдка вспрыскиваютъ отъ смѣха, и не понимая сего причины, рѣшился ожидать сторожа, и сѣлъ на лавку, стоявшую противъ самаго шкафа. Приказные примѣтивъ, что онъ увидѣлъ дьячковы ноги, опять подняли общій смѣхъ, а мальчишка, тихонько вскочивъ со скамьи и подкравшись къ шкафу, вдругъ отпазнулъ дверь такъ, что дьячекъ едва успѣлъ только произнести: ахъ! и, съ смертною блѣдностію на лицѣ, стоялъ, потупивъ голову, какъ пойманный на шалости школьникъ, d не смѣя поднять глазъ на протопопа.
-- Ну выходи, красный гусь! -- говорилъ мальчишка, издѣваясь надъ его робостію. -- Не докуда тебѣ тутъ стоять: ноги отерпнутъ!
"Что это, Степанычъ! -- сказалъ протопопъ съ истиннымъ участіемъ -- въ какомъ, братъ, положеніи тебя вижу? Вотъ, братъ, какъ случается съ людьми, которые берутся не за свое дѣло! кабы ты пошелъ по духовному званію, да пошелъ съ умомъ: такъ ты вѣкъ-то свой провелъ бы спокойно, и покрайности такого срама право бы не терпѣлъ! а то захотѣлъ, Богъ знаетъ, чего, ударился въ доносы, да въ кляузы, и что изъ этого выйдетъ путнаго, Богъ вѣсть!"
Дьячекъ не отвѣчалъ ни слова, но зарыдалъ, и началъ громко всхлипывать. Протопопъ, по отличной добротѣ своей души, глубоко былъ тронутъ его положеніемъ, и забывъ всѣ обиды его, началъ уговаривать съ самымъ отеческимъ расположеніемъ:
"Ну, полно, Степанычъ! Господь милостивъ! Еще такой бѣды нѣтъ, чтобы такъ плакать! Зними-ка ты этотъ красный поддергай, да останься въ прежнемъ: такъ авось дѣла-то поправятся. Ты тогда, какъ приходилъ просить меня, чтобы я написалъ о тебѣ съ Саламатовымъ къ преосвященному, хоть немножко меня и оскорбилъ; однако я все-таки о тебѣ писалъ хорошее, и вотъ съ нынѣшней почтой получилъ отвѣтъ. На-ка, читай!"
Дьячекъ, все еще не смѣя взглянуть на протопопа, взялъ бумагу трепещущею рукою, и едва дочиталъ до половины, какъ выронивъ ее изъ рукъ, вскричалъ самымъ отчаяннымъ голосомъ: "О! это сверхъ силъ моихъ! Если бы меня распилили, расчетверили, я перенесъ бы это мученіе легче, нежели ваши благодѣянія. Они мнѣ жгутъ и прожигаютъ насквозь сердце!
"Полно, Степанычъ! -- прервалъ протопопъ.-- Къ чему эти пустяки сбирать?"
-- Нѣтъ, отецъ святый, это не пустяки. Я васъ оклеветалъ праваго, а вы виноватаго меня оправили. Охъ, тяжело! Не могу это снести! Прощайте, святый отецъ! Поминайте меня въ вашихъ молитвахъ.
