Сказавъ сіе, дьячекъ схватилъ лежавшую на полу веревку, опрометью бросился въ дверь, и сшибъ съ ногъ сторожа, попавшагося ему на встрѣчу. Сторожъ, вскочивъ на ноги, бросился за нимъ, думая, что онъ бѣжалъ отъ ареста; равнымъ образомъ и многіе изъ подъячихъ также кинулись изъ суда, не столько для поимки дьячка, сколько для того, чтобы воспользоваться случаемъ для отлучки отъ должности, и чтобы завернуть по дорогѣ въ свое любимое мѣстопребываніе. Самъ протопопъ также вышелъ за ворота и глядя вслѣдъ за бѣгущими, покачалъ головой, и глубоко вздохнувъ, сказалъ съ горестію: "Бѣдный парень! совсѣмъ погибъ отъ своего высокоумія!"
Между-тѣмъ дьячекъ, отмѣривая преогромные шаги, далеко опередилъ преслѣдовавшихъ его, и, наконецъ, скрылся отъ нихъ въ лѣсу. Онъ обѣжалъ сгоряча всю Петропавловскую гавань, выбѣжалъ на берегъ Авачи, и тамъ, выбравъ толстое дерево, придѣлалъ къ нему подмостки, и ставъ на нихъ, привязалъ веревку за сукъ, съ готовою петлею, и потомъ вложилъ въ нее голову; оставалось только столкнуть подмостки и повиснуть. Въ семъ положеніи протекло нѣсколько минутъ; но подмостки все еще были цѣлы: ибо нерѣшительность не покинула своей жертвы и на краю гроба. Дьячка взяло раздумье; не лучше ли утопиться? Около четверти часа онъ высчитывалъ удобства той и другой смерти, и наконецъ, отвергнувъ смерть сухопутную, рѣшился избрать водяную. Съ сею мыслію, онъ вынулъ изъ веревки голову, и проворно соскочивъ съ подмостковъ, бросился прямо къ водѣ. Но между тѣмъ продолжительность разсужденій чувствительно охладила въ немъ охоту къ смерти, такъ что, взойдя только по колѣно въ воду, онъ впалъ въ новое недоумѣніе: "Не лучше-ли мнѣ въ самомъ дѣлѣ -- говорилъ онъ самъ съ собою -- умереть, какъ умирали древніе: сѣсть въ воду и пустить себѣ кровь изо всѣхъ жилъ? Точно! Такъ умеръ великій Сенека, такъ умру и я!" Съ симъ словомъ онъ сѣлъ въ воду, и припоминая себѣ монологъ Катона, дабы умереть по всѣмъ правиламъ древней философіи, хватился перочиннаго ножичка, съ помощію котораго хотѣлъ послѣдовать за Сенекою; но, переискавъ во всѣхъ карманахъ, ни гдѣ его не нашелъ. "О верхъ несчастія! -- вскричалъ онъ, выходя изъ воды. -- Нечего дѣлать! Видно, въ наказаніе за мои преступленія, всемогущая судьба не позволяетъ мнѣ умереть такъ, какъ умеръ ты, великій свѣтильниковъ древности, и, видно, я долженъ кончитъ жизнь не какъ философъ, но какъ умираютъ и самые невѣжественные люди, отъ этой грубой, варварской вервіи!" Дьячекъ опять хотѣлъ было закинуть на себя петлю, какъ вдругъ кто-то схватилъ его за руку, съ крикомъ: "здѣсь, здѣсь!" Это былъ сторожъ, ужъ довольно дряхлый старикъ. Дьячекъ разомъ выдернулъ у него руку, и оттолкнувъ его отъ себя прочь, опять кинулся въ лѣсъ. Вслѣдъ за нимъ опять погнались и сторожъ и сопутствовавшіе ему подъячіе; но всѣ они были уже въ порядочномъ куражѣ, и дьячекъ снова скрылся отъ нихъ въ чащѣ лѣса. Долго шумъ и трескотня, раздававшіеся въ немъ, извѣщали слѣдователей о могучемъ бѣгѣ отчаяннаго дьячка, который, скажемъ кстати, былъ одаренъ отъ природы чрезвычайною тѣлесною силою; но вскорѣ затихъ и шумъ, и преслѣдователи, отказавшись отъ успѣха въ поимкѣ, принуждены были возвратиться назадъ, и прошли по кратчайшему тракту -- прямо въ питейный домъ.
Тревога, произведенная бѣгствомъ дьячка, смутила присутствующихъ, и всѣ они бросились къ окнамъ. Проводивъ глазами бѣглеца, судья Бутеръ и засѣдатель Дураченко призвали въ присутствіе оставшихся въ судѣ приказныхъ, и произвели строгій разспросъ о причинѣ и подробностяхъ сего происшествія. Наконецъ правдолюбивый, но близорукій судья, бывъ подстрекнутъ Дураченкомъ, разгнѣвался, самъ не зная за что, на протопопа, и позвавъ его въ присутствіе, сказалъ ему съ примѣтною запальчивостію;
"Каспадивъ протопопъ! я призвалъ васъ чтобы объявить волю нашальникъ: отобрать отъ, васъ нѣкоторый свѣдѣнія...."
-- Я готовъ исполнить волю начальника -- отвѣчалъ протопопъ съ величайшею скромностію; -- но я самъ получилъ изъ Иркутска увѣдомленіе, что дѣло Тенявы по случаю доноса, поданнаго Саламатовымъ, оставлено до пріѣзда сюда ревизора, и что....
"Постойте, каспадонъ протопопъ! Вы не далъ мнѣ досказать, что я началъ. Судъ призывалъ васъ для этотъ дѣлъ; но теперь вы сдѣлалъ новый проказъ, и сейчасъ же извольте написывать къ намь отвѣтъ...."
-- Господинъ судья! я тутъ не сдѣлалъ мы какой проказы, а только хотѣлъ обратить погибающаго на путь правый.
"Тутъ сказывать проповѣдь не время: для этого быль церковь. Притомъ вы показывалъ ему какой-то бумагъ...."
-- Да, я показывалъ ему бумагу ко мнѣ отъ преосвященнаго, который, по ходатайству моему, его простилъ, и предписывалъ возвратиться ему въ Иркутскъ для принятія священства....
"Да что, Богданъ Богдановичъ! -- сказалъ Дураченко съ тою неизъяснимою злобою, которой обыкновенно предаются подлыя и низкія души, при видѣ человѣка, нелюбимаго начальствомъ -- что терять попусту слова? Прикажите секретарю, чтобы онъ записывалъ, что отецъ протоіерей будетъ говорить, да представимъ начальству -- вотъ и все!"
