-- И ты давно не придешь сказать мнѣ объ немъ? О вы, негодные! Всѣ вы на одинъ покрой! Поди къ нему, глупецъ, бѣги бѣгомъ, зажми ему ротъ, и не пускай къ нему ни одной души. Я сейчасъ приду самъ.
Погремушкинъ, котораго душа сильно была потрясена проповѣдію Зуды во время камчадальскаго бунта, съ-тѣхъ-поръ все задумывался болѣе и болѣе, и наконецъ, услышавъ подробности страшной исторіи, случившейся на водахъ, и вѣрную вѣсть о назначеніи ревизора, совершенно помѣшался, и приходилъ время отъ времени въ ужасное бѣшенство. Въ припадкахъ сумасшествія, воображая присутствіе начальника, изступленный укорялъ его самыми страшными словами въ разныхъ злодѣяніяхъ, въ которыя онъ былъ вовлеченъ имъ; бросался на него съ величайшею яростію, и бился самъ до крови, такъ что, наконецъ, должно было связать ему руки и ноги; между-тѣмъ ничего не пилъ, не ѣлъ и высохъ, какъ скелетъ, у котораго остались только страшные, мутные, почти совершенно выкатившіеся глаза и ужасный, нестерпимый скрежетъ зубовъ.
Въ семъ положеніи засталъ его начальникъ. Едва показался сей послѣдній, какъ страшное бѣшенство овладѣло помѣшаннымъ. Омъ затрясся всѣмъ тѣломъ, и, съ пѣною во рту, заскрежеталъ зубами. "Злодѣй! -- закричалъ онъ такимъ голосомъ, отъ котораго стали дыбомъ волосы у начальника. -- Злодѣй! зачѣмъ ты пришелъ? Губитель! зачѣмъ ты пришелъ? Извергъ! зачѣмъ ты пришелъ? Я тебя растопчу, растерзаю, раздеру адское сердце твое...."
-- Петръ Ѳедоровичъ!-- сказалъ начальникъ, подойдя къ его постели -- ты не узналъ меня...
"Я? Тебя не узналъ, злодѣй? Тебя не узналъ, убійца? Я не узналъ тебя? Нѣтъ, кровопійца! я знаю тебя, знаю слишкомъ хорошо! Ты погубилъ мою душу и тѣло; ты ввелъ меня въ свои богомерзскія дѣла; ты научилъ меня лгать, притворствовать, лицемѣрить; ты очернилъ мою совѣсть; ты предалъ меня адскому огню.... Видишь ли эти билліоны духовъ? Видишь-ли, какъ они жаждутъ моей души?.... О злодѣй! ты отдалъ меня въ ихъ руки! Ты научилъ меня презирать Вѣру и законы; ты далъ мнѣ адской примѣръ смѣяться надъ всѣмъ священнымъ; ты научилъ меня злодѣйствовать.... Я къ тебѣ вступилъ невиннымъ юношею, а теперь что я? грѣшникъ, лицемѣръ, святоша, убійца!.... О горе мнѣ!.... Видишь ли, сколько страшныхъ тѣней собралось вокругъ моей постели! Вотъ купецъ Пивоваровъ, котораго мы обвинили, разорили и заморили въ тюрьмѣ! Вотъ...."
Начальникъ задрожалъ при семъ перечисленіи, и схвативъ подушку, бросилъ ее на изступленнаго, и сѣлъ на нее, кидая вокругъ страшные взоры, выражавшіе и рѣшительность злодѣя и опасеніе душегубца. Больной страшно забился, но не могъ сбросить гнѣтущей его тяжести. Нѣсколько минутъ продолжались судорожные припадки; наконецъ умирающій въ послѣдній разъ вскинулъ ногами и протянулся. Болѣе признаковъ жизни не было. Любопытно бы взглянуть въ сію минуту во внутрь души жестокаго убійцы. Что тамъ происходило? Говорятъ, въ ней была адская тма съ неопредѣленными, безобразными видѣніями тѣней. Душегубецъ самъ былъ въ сіе время почти въ изступленіи, и съ ужасомъ увидѣлъ вьявѣ грозную тѣнь отравленной имъ супруги, которая, бросивъ на него взоръ поражающій, какъ молнія, казалось, глухо прошептала: "Несчастный! вспомни о душѣ!" Онъ не могъ перенести сего видѣнія, и съ трепетомъ выбѣжалъ изъ комнаты.
Воздухъ и великолѣпныя виды природы освѣжили его воображеніе. Была уже ночь -- ночь теплая, ясная, свѣжая. Чистое темно-голубое небо было усѣяно звѣздами. Море спокойно и безмолвно дремало въ своихъ берегахъ. Горы и лѣса, рисовавшіеся на западѣ по отливу потухавшей зари, также погружались въ тишину и сонъ. Все въ природѣ было такъ мирно, такъ тихо, такъ величественно и прекрасно -- и посреди этого превосходнаго созданія шло существо, которое было сотворено для его украшенія, и которое сдѣлалось его безобразіемъ и гибелію!
По приходѣ домой, начальникъ засталъ у себя фельдшера, возвратившагося отъ судьи.
-- Ну, что твой Бутеръ? -- спросилъ онъ фельдшера довольно спокойнымъ голосомъ.
"Да что, ваше высокоблагородіе, такъ перетрусился, что даже смѣшно и жалко смотрѣть! Только и твердитъ: "мой все сдѣлаетъ для нашальникъ, лишь бы его не погубить."
-- Ну, хорошо! Я и ждалъ этого. Вотъ какъ дѣлается на свѣтѣ: всегда вмѣстѣ бываетъ и радость и горе. Ты принесъ мнѣ добрыя вѣсти, а я скажу тебѣ худыя; нашъ Петръ Ѳедоровичъ скончался.
"Что вы говорите? Ну, дай Богь ему царство небесное! Впрочемъ, если молвить правду -- матку, то какъ не скажешь: жила бабушка не мѣшала, а умерла не жаль.Погремушкинъ, ваше высокоблагородіе, былъ себѣ на умѣ!"
-- Да, онъ былъ человѣкъ весьма умный и честный.
"Ну, что касается до честности, такъ это еще подъ сомнѣніемъ."
-- Полно шутить, Алексѣй -- сказалъ начальникъ, какъ бы не примѣчая продолжающагося дерзкаго тона со стороны фельдшера; -- теперь не то время. Вообрази, какія странныя вещи совершаются ее мною! Сидя у постели Погремушкина, я дожидался его конца. Между тѣмъ смерклось; въ комнатѣ стало довольно темно. Я задумался, и вдругъ слышу шорохъ. Я взглянулъ, и представь мое изумленіе... Но Боже мой, опять она!
