Мичманъ и Ивашкинъ были заключены въ одной тюрьмѣ: это была обширная, грязная и темная изба, съ однимъ окошкомъ, загороженнымъ желѣзною рѣшеткою. Мичманъ былъ прикрѣпленъ къ стѣнѣ толстою цѣпью; Ивашкинъ сидѣлъ на свободѣ. Но не по степени взводимыхъ на нихъ преступленій было расположено ихъ заключеніе: злой соперникъ мичмана, не надѣясь погубить его по суду, послѣ полученія повелѣнія: оставить дѣло объ убійствѣ Тенявы до пріѣзда ревизора, рѣшился уморить его въ тюрьмѣ, и всячески стараясь увеличить его страданія, томилъ голодомъ и жаждою. Ни молодость, ни крѣпость силъ, не спасли бы его отъ смерти, если бы добрый Ивашкинъ не былъ на сей разъ его ангеломъ-хранителемъ, и не облегчалъ его и душевныхъ и тѣлесныхъ скорбей. Пользуясь любовію и уваженіемъ многихъ изъ караульныхъ казаковъ, Ивашкинъ дѣлилъ съ нимъ свой скудный обѣдъ, и голосомъ опытнаго, мудраго старца утверждалъ ослабѣвавшаго юношу въ необходимости крестной жизни, въ упованіи на неукоснительную помощь Божію, о въ преданіи себя на Его святую волю.
"Эхъ, Викторъ Ивановичъ! -- говорилъ онъ мичману -- для того мы и созданы на сей свѣтъ, чтобы здѣшнимъ страданіемъ искупить будущее блаженство! Кому хорошо здѣсь, тому будетъ худо тамъ: ибо въ счастіи люди большею частію развращаются и забываютъ Бога. Посмотрите на меня: меня люди не только погубили, но и положили на мое лице клеймо безчестія, которое навсегда разлучило меня съ самымъ драгоцѣннѣйшимъ для человѣка на землѣ -- съ родиною; а за что? Богъ судитъ моимъ гонителямъ! Но никогда мой языкъ не произнесъ имъ страшнаго слова: проклятіе; никогда я не допускалъ богохульнаго ропота на свой жребій и всегда благословлялъ и благословляю доднесь святую десницу, меня карающую {Ивашкинъ былъ сосланъ невиннымъ. Смотр. Путешествіе Крузенштерна.}! И какое право имѣетъ одинъ человѣкъ роптать, когда милліоны страждутъ? Если бы можно было прислушаться къ гулу, раздающемуся на землѣ, и обхватить однимъ взоромъ весь родъ человѣческій... о! чтобы мы услышали и увидѣли!... Всеобщій вопль и стенанія оглушили бы насъ, и страшное зрѣлище слезъ и крови поразило, раздробило-бы на части наше сердце!"
-- И все это благо и все добро? -- сказалъ мичманъ съ усмѣшкою ужаснѣйшаго отчаянія.
"Такъ, все это благо и все добро: ибо жизнь наша не здѣсь, а тамъ!"
-- Гдѣ жъ это тамъ?
"Этого не дано знать человѣку, потому-что не нужно: здѣсь намъ дана вѣра и надежда."
-- Надежда!... Ха, ха, ха! Мечта, которою обольщаютъ себя бѣдняки!
"Но если и обманываетъ насъ иногда надежда земная: то небесная никогда!... Викторъ Ивановичъ! -- воскликнулъ Ивашкинъ въ какомъ-то священномъ восторгѣ, схвативъ мичмана за руку -- мужайтесь духомъ: здѣсь нѣтъ счастія, но тамъ... тамъ оно есть; это говорить мнѣ мое сердце!"
-- Но мое сердце мнѣ не говорятъ ничего; оно умерло для всякаго счастія, для всякой надежды.
"Не гнѣвите Бога, Викторъ Ивановичъ, не предавайтесь отчаянію!"
-- Да! я послушался бы васъ, если бы вы могли измѣрять бездну моего несчастія. Вы оклеветаны, согнаны съ блестящей дороги, которая васъ вела къ чести и знатности; изгнаны, обезчещены, заточены,-- конечно, это страшное злополучіе; но вы не испытали измѣны, ужасной измѣны сердца, которое-бы вы почитали святилищемъ, недоступнымъ ни какому пороку; измѣны того человѣка, котораго бы любили болѣе самого себя, котораго бы вы считали небеснымъ духомъ, и который бы сталъ... О Боже!... Я видѣлъ прекрасное существо, которое, можетъ быть, готово было наименовать меня своимъ сыномъ, и эта злополучная... О! для чего ты, Небо, сохраняешь еще мое пагубное бытіе?... Возьми его! Возьмите у меня жизнь! Несчастный упалъ ницъ на скамью и зарыдалъ горько.
"Викторъ Ивановичъ! -- сказалъ Ивашкинъ съ важнымъ видомъ -- вы богохульствуете?"
-- Что это значитъ?
"Вы проклинаете жизнь, и слѣдовательно оскорбляете Творца, вамъ ее давшаго! Вы не видите Его путей, и дерзаете мыслить, что они не правы! Малодушный! я испыталъ не менѣе твоего: и я любилъ нѣкогда, и я подучалъ клятвы въ вѣрности; скажу еще болѣе: я имѣлъ друга, горячо любимаго мною друга, для котораго не жалѣлъ мы самой жизни моей -- и что же? Этотъ-то другъ и погубилъ меня, и, невѣрная! отдала ему свою руку..."
-- А вы?
"А я благословляю Провидѣніе, инесу безропотно ношу скорбей, чтобы успокоиться въ могилѣ!"
Мичманъ взглянулъ на своего собесѣдника съ чувствомъ невольнаго уваженія. "Великій человѣкъ! -- подумалъ онъ -- и ты въ рубищѣ и уничиженіи!"
Разговоръ прекратился на нѣсколько времени. Оба разговаривавшіе, сильно взволнованные мыслями, погрузились въ думу; но потомъ мичманъ, примѣтно успокоившійся, сказалъ:
"Конечно, Аркадій Петровичъ, когда несчастіе прошло, тогда можно уже покоряться судьбѣ; но бѣдствіе настоящее..."
-- А развѣ вы находите настоящее положеніе мое счастливымъ? Развѣ я не въ ссылкѣ, не въ тюрьмѣ, не въ нищетѣ, не обезчещенъ, не опозоренъ? И развѣ я -- произнесъ Ивашкинъ дрожащимъ голосомъ, залившись слезами -- развѣ я не лишился послѣдняго человѣка, любившаго меня на сей землѣ?
"И за всѣмъ тѣмъ?..."
