"Кто, кто, ваше высокоблагородіе?" -- вскричалъ суевѣрный и трепещущій фельдшеръ.
-- Развѣ не видишь ты? -- сказалъ шопотомъ начальникъ, уставивъ въ уголъ устрашенные взоры, и схвативъ фельдшера за плеча. -- Это она!... Жена моя!
"Я ничего не вижу, ваше высокоблагородіе" -- говорилъ фельдшеръ побѣлѣлъ, какъ полотно и дрожа, какъ листъ.
-- Слышишь? Опять тѣ же слова: убійца? вспомни о душѣ!
"Вотъ вамъ Христосъ, ваше высокоблагородіе, хоть мнѣ сейчасъ провалиться сквозь землю: ничего не вяжу."
-- Она опять скрылась! -- сказалъ тихо начальникъ по нѣкоторомъ молчаніи, начиная свободнѣе переводить духъ"
"Ваше высокоблагородіе, осмѣливаюсь вамъ доложить: не прикажете-ли отслужить панихиду?"
Начальникъ не говорилъ ни слова, погруженный въ глубокое размышленіе. Но когда фельдшеръ повторилъ свое предложеніе, онъ, вслушавшись въ рѣчь его, захохоталъ.
"Панихиду? Ха, ха, ха! Развѣ ты въ самомъ дѣлѣ думаешь, что мертвецы могутъ воставать изъ гробовъ и приходить безпокоить живыхъ своимъ явленіемъ? Вздорь, братецъ! Это только призракъ, обманъ, мечта разстроеннаго воображенія, и ваша робость весьма стоитъ того, чтобы надъ всю смѣяться въ веселый часъ. Ха, ка, ха!"
-- Воля ваша, ваше высокоблагородіе -- сказалъ фельдшеръ съ большею робостію и запинкою -- я радъ бы смѣяться вмѣстѣ съ вами,да не могу: мнѣ все думается....
"Что тебѣ думается?" -- спросилъ начальникъ такимъ голосомъ, который означалъ, что вопросъ сдѣланъ безъ всякаго участія души, которая, судя по выраженію глазъ, неподвижно устремленныхъ на одну точку, была уже сильно занята совсѣмъ другимъ предметомъ.
-- Мнѣ думается -- продолжалъ между тѣмъ фельдшеръ -- что чуть ли это въ самомъ дѣлѣ не тѣнь Ольги Павловны: такъ ваша обязанность, ваше высокоблагородіе, какъ вы вы говорите, отслужить по ней панихиду. Вѣдь я, хотя и грѣшный человѣкъ, да исполнялъ только вашу волю: вы приказали маѣ научить Караулиху, чтобы она отравила ее; вы велѣли взвалитъ эту вину на внучку протопопа: на все это была ваша воля...."
"Что ты говоришь, мошенникъ? -- вскричалъ начальникъ, выйдя изъ задумчивости. -- На что была моя воля?"
"Да вѣдь вы, ваше высокоблагородіе, изволили..."
-- Молчать! Клянусь адомъ, если ты скажешь еще хотя одно слово, то я прикажу тебя сковать и заморить въ тюрьмѣ какъ убійцу.... Но эта ненавистная тѣнь опять!
Начальникъ не могъ докончить рѣчи. Зубы застучали у него другъ о друга и задрожали руки и ноги. Между тѣмъ какъ фельдшеръ, у котораго воображеніе было разстроено не менѣе, какъ и у его наставника въ злодѣяніяхъ, вскричалъ съ ужасомъ: "Вижу, вижу!" -- и повалился на полъ.
"Глупая и странная мечта! -- сказалъ начальникъ, не преставая владѣть собою. -- Встань, Алексѣй! Я слишкомъ погорячился: теперь намъ надобно дѣйствовать...."
-- Дйствуйте, какъ хотите -- отвѣчай фельдшеръ, блѣдный и трепещущій, вставая съ пола; -- но я болѣе не слуга вамъ!"
"Что же хочешь ты сдѣлать, сумасшедшій?"
-- Я долженъ умереть.
"Ты? Умереть?"
-- Да, умереть, потому что теперь только вижу, что я сдѣлалъ, то, что стоитъ смерти.
"Безумный, ты губишь себя напрасно!"
-- Все равно!
"Остановись! -- вскричалъ начальникъ, схвативъ его въ изступленіи за грудь, и какъ бы страшась, что еще душа упадетъ на его совѣсть.-- Остановись!... Казаки! подите сюда! Возьмите его и не выпускайте ни куда изъ дома: онъ помѣшался!"
-- Пустите меня! -- кричалъ фельдшеръ, вырываясь у нихъ изъ рукъ. -- О силы небесныя! сойдите ко мнѣ на помощь!
"Отведите его -- повторилъ начальникъ -- и не выпускайте ни куда изъ дома. Вы будете отвѣчать за его жизнь."
Казаки, не смотря на всѣ усилія помѣшавшагося, схватили его и увели, а начальникъ, запершись въ кабинетѣ, долго сидѣлъ въ ужасной думѣ, и, наконецъ, вскочивъ на ноги, произнесъ съ нѣкоторымъ изступленіемъ: "Чортъ забери! Что дѣлается вокругъ меня! Все падаетъ и рушится, и я одинъ остаюсь посреди обломковъ своего зданія! Но что ни будетъ то и будь: обратной дороги для меня уже нѣтъ! Мнѣ одна дорога, страшная дорога.... въ адъ!... Но покамѣстъ еще живу я,меня ничто ни поколеблетъ? Буду дѣйствовать до послѣдняго вздоха! Въ вѣчности мнѣ уже ждать нечего; по крайней мѣрѣ здѣсь проживешь счастливо, сколько можно. Что робѣть?... Одного сумасшедшаго я сбылъ съ рукъ; теперь надобно подумать о другомъ. Если эта скотина, воображая, что онъ скоро умретъ также вздумаетъ каяться и разсказывать мои тайны. Плохая шутка!... Нечего дѣлать; надобно пустить въ ходъ бумагу Караулихи: это будетъ мнѣ лучшею опорою.... и такъ теперь только одна эта вѣдьма осталась изъ всей моей свиты.... Все къ лучшему: отъ одной отдѣлаться не долго; только прежде удалось бы докончить, съ помощію ея, мои планы съ этою дѣвчонкою... О мученіе!... Опять эта несносная тѣнь! Опять тѣ же слова!....
