-- И за всѣмъ тѣмъ благодарю Создателя моего, и не ропщу на свой жребій: здѣшняя жизнь -- мгновеніе, а тамошняя -- вѣчность!
"Боже Всемогущій!-- воскликнулъ мичманъ -- отчего я не имѣю этой удивительной преданности Твоей волѣ?"
-- Молясь Ему, Викторъ Ивановичъ, молись: это бездна благости и милосердія; это отецъ, который и въ тѣ ужасныя минуты, когда все бѣжитъ отъ несчастнаго, простираетъ къ нему отрадную руку и проливаетъ утѣшеніе въ его растерзанное сердце. Молись ему, юноша, молись, и я стану также молиться за тебя!
Ивашкинъ, со слезами на глазахъ, произнесъ самую пламенную молитву, вылетѣвшую изъ глубины его сердца. Мичманъ былъ пораженъ этимъ зрѣлищемъ. Душа его умилилась, и въ первый разъ, по приключеніи съ нимъ несчастія, слезы полились изъ его глазъ.
"Благодарю тебя, добродѣтельный человѣкъ -- сказалъ онъ, сжимая руку Ивашкина -- благодарю: ты облегчилъ мою горесть, и пролилъ какой то цѣлебный бальзамъ въ мое сердце; мнѣ стало теперь гораздо легче."
-- Благодарите того, Викторъ Ивановичъ, отъ котораго вѣчно истекаетъ благость и щедрота. Не преставайте прибѣгать къ Нему въ часъ скорьби и отчаянія -- и вы всегда получите скорую помощь....
"Да! когда уже не осталось ничего на землѣ...."
-- Но для чего вамъ такъ думать? Я, конечно, жизнь свою уже прожилъ; но ваша едва начинается....
"И скоро кончится!"
-- Но она не должна кончиться. Вы обязаны сберечь ее, если не для себя, такъ для отечества.
"Это не въ моей власти; и притомъ, что такое отечеотво?"
-- Священная страна, пріютъ въ дни дѣтства и успокоеніе въ старости!
"Пусть будетъ такъ; но эта цѣпь слишкомъ хорошо связала меня и для себя и для отечества!"
-- Викторъ Ивановичъ! вы видите: мнѣ предана наша стража. Эти добрые люди сами не могутъ смотрѣть равнодушно на ваши страданія. Скажите слово -- и вы свободны!
"Какъ? Вы предлагаете мнѣ бѣжать? Мнѣ бѣжать! Куда и зачѣмъ?"
-- Затѣмъ....
"Замолчи, старый грѣшникъ! -- вскричала вбѣжавшая въ тюрьму цыганка. Мичманъ вздрогнулъ и отворотился къ стѣнѣ; но Ивашкинъ сохранилъ свое непоколебимое спокойствіе. -- "Я все подслушала! -- продолжала она. -- Лукавая лисица! Ты не обманешь меня?"
-- Тебя?
"Я всѣ знаю твои умыслы, и прежде, чѣмъ ты сманишь моего безпутнаго сына..."
-- Боже Великій! -- воскликнулъ мичманъ голосомъ величайшей горести.
"А я такъ скажу тебѣ,-- прервалъ равнодушно Ивашкинъ -- что размозжу тебѣ голову прежде, чѣмъ ты назовешь его въ другой разъ своимъ сыномъ!"
-- Какъ?
"Да говори скорѣе: зачѣмъ ты пришла, и не заражай..."
-- Аркадій Петровичъ! -- произнесъ мичманъ умоляющимъ голосомъ -- оставьте ее: можетъ быть, она въ самомъ дѣлѣ мать моя.
"Можетъ быть! -- повторила цыганка укоризненнымъ голосомъ -- можетъ быть! Такъ знай же, безумецъ, что тотъ, кому ты писалъ вчера, спрашивая: отецъ ли онъ твой? послалъ меня сказать тебѣ, что одни изверги ищутъ своихъ родителей только въ тѣхъ, кто богатъ и въ чести, и презираютъ тѣхъ, которые въ нищетѣ и униженіи..."
-- И такъ, все совершилось! -- произнесъ съ отчаяніемъ мичманъ, схлопнувъ руками поникнувъ головою на грудь. -- Я погибъ!
"Неблагодарный, отступникъ, извергъ! -- завопила цыганка -- я дала тебѣ жизнь, воспитала, пожертвовала для тебя всѣмъ, самою любовію матери, а ты? Ты подъискался подо мною, обезчестилъ меня, погубилъ, и теперь еще не хочешь признать меня своею матерью! Да будетъ же проклятъ часъ, въ который ты родился на свѣтѣ! Да будетъ...."
-- Пощади! -- возопилъ мичманъ, повалившись на скамью.
"Если ты точно мать его -- сказалъ строго Ивашкинь, -- то ты должна сжалиться надъ нимъ!"
-- Нѣтъ, нѣтъ для него жалости: она умерла давно въ моемъ сердцѣ! Проклинаю его стократно, проклинаю....
"Милосердый Боже!" -- тихо простоналъ мичманъ.
-- Такъ, замолчи же, злодѣйка! -- вскричалъ Ивашкинъ, схвативъ Цыганку за грудь, бросивъ ее на полъ, и зажавъ ей ротъ. -- Я вижу, что ты не мать его, a фурія!
"Пощадите ее, пощадите!" -- говорилъ мичманъ едва слышнымъ голосомъ.
Въ это мгновеніе Цыганка, обладавшая неженскою силою, рванулась съ необыкновеннымъ усиліемъ, сбросила съ себя Ивашкина, и съ крикомъ: "караулъ! разбой! душатъ!" кинулась въ двери; но едва она успѣла занести ногу черезъ порогъ, какъ грозное страшилище схватило ее за горло: это былъ полунагой, полуживой, съ блѣднымъ изсохшимъ лицемъ и выставившимися глазами мертвецъ. Трудно было узнать въ немъ фельдшера.
"Стой! -- завопилъ онъ охриплымъ, болѣзненнымъ, но пронзительнымъ голосомъ. -- Стой! Въ эту минуту ты мнѣ всего нужнѣе." Съ напряженіемъ всѣхъ силъ онъ вдернулъ ее въ тюрьму, и не давъ опомнишься ей отъ изумленія, повергнулъ ее на полъ, и ставъ колѣномъ на грудь, произнесъ съ страшнымъ воплемъ: "Кайся! Кайся въ твоихъ злодѣйствахъ!"
