"Злодѣй! -- вскричалъ вбѣжавшій въ горницу въ ярости и бѣшенствѣ мичманъ. -- Полно ругаться надъ невинностію!" Онъ мощно ухватилъ начальника за волосы, бросилъ его на полъ, и занесъ надъ главою его саблю.
-- Викторъ, Викторъ! -- вскричала Марія забывшая, въ сію минуту ужаснаго смущенія, всѣ злодѣйства начальника, всѣ оскорбленія, перенесенныя ею отъ своего жениха, всѣ непріязненныя съ нимъ отношенія, и увлекшаяся одною къ нему любовію.-- Викторъ! что ты дѣлаешь? Ты губишь себя!
"Ты не знаешь, Марія -- отвѣчалъ мичманъ, оставаясь въ томъ же положеніи -- всю злобу и гнусность этого душегубца! Онъ поселилъ вражду между вами; онъ оклеветалъ и очернилъ тебя предо мною; онъ хотѣлъ погубить тебя: самъ велѣлъ убить свою жену, и свое злодѣяніе свалилъ на тебя, дабы принудить тебя слѣдовать его гнуснымъ желаніямъ; онъ...."
-- Все это извѣстно мнѣ, Викторъ; но я все прощаю ему, и умоляю тебя: и ты прости его!
"Мнѣ простить его? Никогда! Нѣтъ; конецъ его насталъ! Умирай, злодѣй."
-- Остановись! Остановись! вскричала Марія, бросясь къ мичману и удержавъ его руку.
"Для чего ты его удерживаешь? -- сказалъ начальникъ съ обыкновеннымъ равнодушіемъ.-- Пусть онъ убьетъ своего отца!"
-- Нѣтъ, извергъ, ты самъ отказался отъ этого имени, и теперь меня не обманешь имъ!
"Перестаньте, перестаньте, Викторъ Ивановичъ! -- сказалъ поспѣшно вошедшій въ сію минуту Ивашкинъ. -- Что вы затѣяли? Господь съ вами! Ужели хотите сдѣлаться убійцею? Боже сохрани васъ! Онъ злодѣй, но что же и вы будете передъ закономъ, когда убьете его? И тогда навѣкъ вы прощайтесь со своимъ счастіемъ!"
-- Этотъ извергъ уже похитилъ его у меня: яоскорбилъ ангела (мичманъ показалъ на Maрію), и все кончено!
"Неужели ты думаешь, Викторъ, что я могу на тебя сердиться? Я и теперь люблю тебя, какъ и всегда!"
-- Какъ? ты и теперь все еще любишь меня?
"Я никогда и не переставала тебя любить! Я видѣла, что ты въ заблужденіи, и объ одномъ просила Бога, чтобы ты узналъ мою невинность; потомъ же, если бы ты и забылъ меня, я все бы простила, и если бы умерла, то умерла бы о тебѣ молясь!"
-- О небесное существо! -- воскликнулъ мичманъ, бросивъ саблю, и упавъ къ ногамъ Марія.
Слезы потекли ручьемъ у него изъ глазъ.-- Ангелъ-хранитель мой! какъ ты любишь меня, икакъ я, легковѣрный, не достоинъ твоей любви!
Между тѣмъ освободившійся изъ рукъ мичмана злодѣй проворно вскочилъ на ноги и бросился къ двери; но Ивашкинъ остановилъ его.
"Пустите меня! -- кричалъ первый. -- Что? Вы хотите меня убить? Вы бунтовщики, крамольники...."
-- Нѣтъ, Антонъ Григорьевичъ, мы не бунтовщики и не крамольники; но все-таки не можемъ васъ отпустить.
"Вы бунтуете противъ власти, нарушаете законы...."
-- Это рѣшитъ высшее начальство, кто изъ васъ: мы или вы болѣе нарушаемъ законы; но теперь мы не имѣемъ времени съ вами состязаться. Вы должны остаться здѣсь, пока не придутъ васъ отсюда выручить. "Ребята! сказалъ! Ивашкинъ, обратившись къ казакамъ -- посадите Антона Григорьевича въ этотъ чуланъ."
-- Какъ вы смѣете, разбойники? Я вашъ начальникъ!
"Знаемъ -- говорилъ Безшабашный -- что Матушка Царица послала васъ сюда начальствовать, да вы-то, вишь, задумали другое, а повадился кувшинъ по воду ходить, такъ тутъ ему и голову положить."
-- Упрямиться нечего, Антонъ Григорьевичъ! -- сказалъ съ твердостію Ивашкивъ. -- Вы видите: здѣсь всѣ противъ васъ. Извольте войти въчуланъ доброй волей: изъ уваженія единственно къ вашему званію мы не хотимъ употребить силы.
"Хорошо, я пойду, но.... это будетъ вамъ всѣмъ дорого стоить!"
Ивашкинъ молча заперъ за нимъ дверь, завернулъ замкомъ, и положивъ ключъ въ карманъ, сказалъ тихо любовникамъ, утопавшимъ между тѣмъ въ слезахъ радости и восторга: "Довольно, довольно! Пора идти! Время дорого! Пользуйтесь имъ, пока звѣрь взаперти!... Едва приведя въ чувство отца протоіерея...."
-- Развѣ онъ боленъ? -- спросила испугавшаяся Марія.
"Былъ, но я помогъ ему. Все это вы узнаете послѣ..... Я уговорилъ его обвѣнчать васъ нынѣшнею же ночью, и онъ уже въ церкви. Спѣшите за мною!"
-- Но что съ нами будетъ потомъ? -- спросилъ мичманъ.
"Впереди Богъ! спѣшите!"
Была темная ночь. Небо задернулось тучами, отъ времени до времени освѣщавшимися молніею. Слышался и громъ, но отдаленный, глухой, какъ большею частію бываетъ въ Камчаткѣ. Въ лѣсахъ бушевалъ вѣтеръ. Волны шумѣли на морѣ. Пользуясь мракомъ и шумомъ, молча пробиралась къ церкви торопливая толпа, изъ которой, при одномъ поворотѣ повидимому тайкомъ отъ прочихъ, отдѣлался человѣкъ, и ускользнулъ въ ворота. Дойдя до дверей церкви, толпа раздѣлилась надвое: большая часть пошла скорыми шагами къ лѣсу, остальные вошли въ церковь. Въ ней было и пусто и мрачно и безмолвно; только скрыпѣли ставни, потрясаемыя вѣтромъ; только одна свѣча горѣла передъ налоемъ, у котораго стоялъ старецъ, погруженный въ глубокую думу. Прекрасный юноша и прелестная дѣвушка бросились въ его объятія. Старикъ прижалъ ихъ къ своей груди, и всѣ трое, не произнеся ни одного слова, вдругъ залились слезами. Есть чувствованія, для которыхъ языкъ человѣческій и медлителенъ и излишенъ!
