"Какъ не извѣстенъ, батюшка! Вѣдь я, окаянный, и провелъ имъ бунтовщиковъ. Вонъ, въ алтарѣ близъ сѣверныхъ дверей, какъ поднимешь вторую половицу.... Только врядъ ли не засыпался онъ землею! Времени, батюшка, прошло много, много! Вотъ ужъ какъ и я при церкви лѣтъ болѣе сорока будетъ!... Ахъ ты, Господи!... Экъ! они, окаянные въ двери-то ломятся: словно черти въ святое мѣсто!"
Ивашкинъ, не дослушивая послѣднихъ словъ трапезника, проворно началъ пробираться съ тою же осторожностію къ своимъ товарищамъ.
"Отецъ Петръ! я хочу провести вашихъ дѣтей потаеннымъ ходомъ."
-- Но какъ вы найдете его? И я слыхалъ что есть ходъ, но гдѣ его отыскать, не знаю.
"Я все уже разспросилъ у Кирилыча!"
-- Да, ему это извѣстно должно быть лучше моего: онъ гораздо прежде меня при здѣшней церкви. Если найдете этотъ ходъ, то велика милость Божія! Подите же, дѣти мои милые! Подите скорѣе! Мѣшкать нечего! Другой помощи ждать не откуда!
Между тѣмъ, какъ Марія снова начала колебаться, не имѣя силъ ни оставить дѣда, ни разлучиться съ мужемъ, вдругъ раздались столь страшные удары въ дверь, что петли, повидимому, не могли уже долѣе удерживаться на мѣстахъ.
"Машенька! -- вскричалъ протопопъ -- теперь долго думать нечего: спасайтесь! Еще нѣсколько минутъ -- и мы всѣ погибли!"
-- Пожаръ! пожаръ! -- закричалъ въ то же время трепещущимъ голосомъ старый трапезникъ, бросясь изъ-за прилавка.-- Пожаръ! Отецъ Петръ! не прикажете ли ударить въ набатъ? Пожаръ!
"Слышишь, Машенька? Бѣги, пока есть время! Теперь я обязанъ забыть, что я дѣдъ вашъ, и долженъ поступать, какъ служитель церкви. Прощайте! Бей въ набатъ!"
Между тѣмъ огонь затлѣвшійся отъ выстрѣловъ на холстѣ, коимъ была обтянуты стѣны, разгорался мало-по-малу, и наконецъ вспыхнувъ, быстро бѣжалъ къ потолку и страшно освѣтилъ дымную церковь. Выстрѣлы при огнѣ сдѣлались почти неизбѣжны. Несчастные, не имѣя болѣе темноты своею защитою, рѣшились на послѣднее средство: пробѣжать бѣгомъ къ назначенному трапезникомъ мѣсту. Они бросились. Дикой вопль ихъ гонителя раздался въ окно: "Вонъ они! вонъ! Пали, бей злодѣевъ!" Нѣсколько ружей разомъ грохнули, пули засвистали, но только одна легко ранила мичмана. Вбѣжавши въ алтарь, несчастные подняли половицу, и взявъ нѣсколько зажженныхъ свѣчь, спустились въ невзвѣстный путь.
Въ сіе время протопопъ, не думая болѣе ни нихъ, ни о себѣ, собралъ поспѣшно священныя вещи, о выйдя съ ними изъ алтаря, съ крестомъ въ рукѣ, отворилъ церковныя двери, и съ важностію пастыря сказалъ ломившимся казакамъ: "Если вы Христіане, то не разрушать должны домъ Божіи, а спасать: онъ горитъ!"
-- Въ самомъ дѣлѣ, церковь горитъ! -- закричало вбѣжавшіе въ нее казаки. -- Ребята! воды, воды! тушить!
"Пусть горитъ! -- закричалъ вбѣжавшій также туда начальникъ.-- Прежде ищите бѣглецовъ, а потушить успѣете. Говори, попъ: куда ты ихъ спряталъ?"
-- Антонъ Григорьевичъ! -- отвѣчалъ протопопъ, держа предъ намъ крестъ -- вспомните о томъ, кто былъ распятъ на крестѣ! Этотъ храмъ искупленъ Святою кровію, а вы готовите ему гибель! Забудьте на минуту ваши земныя страсти, и подумайте о небесномъ!
Начальникъ невольно остановился, какъ бы пораженный изумленіемъ, а протопопъ, обратясь потомъ къ казакамъ, продолжалъ: "Дѣти мои, что стоите? Что медлите? Храмъ Божій обнимается пламенемъ -- какого ждете еще приказанія? Кому должно болѣе повиноваться: человѣку или Богу? "Ащи хощете и послушаете мене -- глаголетъ Господь -- благая земли снѣсme, аще же не хощете, ниже послушаете Меня, мечъ вы поястъ!"
-- Попъ! -- вскричалъ опомнившійся начальникъ, дрожа отъ ярости -- долго ли ты будешь бунтовать моихъ подчиненныхъ?
"До тѣхъ поръ, пока ты не перестанешь оскорблять Бога и Государыню!"
-- Вотъ до чего дошла дерзость! Нѣтъ, нѣтъ! Или я болѣе не начальникъ, или я не допущу надо мною ругаться! Возьмите его, берите его!
Но всѣ эти приказанія были произнесены напрасно: ибо казаки, частію устрашенные словами протопопа, частію по собственному религіозному расположенію, присоединились къ толпѣ народа, ввалившагося въ церковь для спасенія церковной утвари: ибо потушить пожаръ, по причинѣ пропущенія благопріятнаго времени, было уже невозможно. Въ общей суматохѣ, въ дыму, при крикѣ народа и воѣ набата, никто не примѣчалъ начальника, и никто не слыхалъ его криковъ. Въ бѣшенствѣ и досадѣ, онъ побѣжалъ уже изъ церкви, какъ вдругъ кто-то почти насильно остановилъ его, вскричавши: "Ваше высокоблагородіе! нашелъ!"
-- Нашелъ? Гдѣ они, злодѣи? Веди ихъ ко мнѣ!
"Нашелъ, но еще не самихъ, а только лазею, куда они скрылись. Если угодно: извольте идти скорѣе за мною!"
Начальникъ и достойный его служитель быстро пронеслись, какъ два злые духа, уже по опустѣвшей и по обнявшейся пламенемъ церкви, и первый, обуреваемый неистовою страстію, съ адскою яростію на лицѣ, схвативъ горящій отломокъ иконостаса, кинулся, какъ звѣрь, за своею добычею въ раскрытую дверь подземелья. Прислужникъ его также хотѣлъ послѣдовать за нимъ, но едва занесъ ногу, какъ разгорѣвшійся иконостасъ рухнулъ, и придавилъ измѣнника своею пламенною массою: это былъ Горбуновъ!
