"Имѣю! Здѣсь скрываются преступники, бунтовщики, разбойники: выдай мнѣ ихъ, и я уйду въ ту же минуту!"
-- Здѣсь лѣтъ ни бунтовщиковъ, ни разбойниковъ.
"Послушай, старикъ: если ты не выдашь ихъ добровольно и принудишь меня употребить силу, то и самъ будешь сидѣть въ тюрьмѣ вмѣстѣ съ ними!"
-- Дѣдушка, милый дѣдушка! -- вскричала Марія -- выпустите меня. Пусть злодѣй растерзаетъ меня, но я не допущу, чтобы выстрадали вмѣстѣ съ нами!
"Нѣтъ, Марія! -- прервалъ мичманъ -- ты должна остаться. Я всему причиною; до меня вы были счастливы; я разрушилъ ваше счастіе: я и долженъ страдать за сіе. Пустите меня!"
-- Нѣтъ, дѣти мои милые, не пущу васъ обоихъ: вы оба равно любезны мнѣ, и я скорѣе умру у этого порога, нежели позволю злодѣю надъ вами ругаться!
"Что, калуеръ!-- снова раздался за дверью звѣрской голосъ начальника -- еще ли будешь говорить, что у тебя никого нѣтъ въ церкви!"
-- Есть; но это дѣти мои, а не разбойники, которыхъ ты ищешь!
"Давно ли мичманъ сталъ твоимъ сыномъ?"
-- Съ той минуты, какъ онъ сталъ мужемъ моей внучки!
"Бунтовщикъ! крамольникъ! -- завопилъ съ ужасною яростію начальникъ, услышавъ сей отвѣтъ -- нѣтъ пощады ни тебѣ, ни твоимъ сообщникамъ! Ломайте дверь, стрѣляйте въ окна, рѣжьте, губите, жгите измѣнниковъ"!
Желѣзная дверь тяжко застонала подъ ужасными ударами тирана, заглушая усилившіеся удары грома; церковь дрожала и все зданіе, казалось, готово было разрушиться.
"Стрѣляйте! Стрѣляйте!" -- раздавались бѣшеные крики начальника.
-- Гасите свѣчу -- вскричалъ Ивашкинъ -- и спрячемся за печь!
"Боже мой, Боже мой! что съ вами будетъ" -- воскликнула Марія.
-- Что бы ни было -- говорилъ мичманъ, выдернувъ саблю,-- но я дорого продамъ имъ нашу свободу.
"Теперь единая надежда намъ Богъ!" -- сказалъ протопопъ.
Едва осажденные успѣли спрятаться, какъ нѣсколько ставней съ шумомъ растворились, ружейныя дулы пробили слюду, и уставились сквозь желѣзныя рѣшетки. Потомъ послышался шорохъ взводимыхъ курковъ, раздалось страшное: пали -- и мгновенное пламя, вылетѣвшее съ ужаснымъ трескомъ, освѣтило тму церкви, и пули засвистали по ней въ разныхъ направленіяхъ. Пальба не утихала. Церковь совершенно наполнилась пороховымъ дымомъ, сквозь котораго безпрестанно вспыхивало въ окнахъ пламя выстрѣловъ, и загаралась молнія. Трескъ усилившейся грозы, учащенные удары тарана, грохотъ ружей, свистъ и щолканіе пуль, крикъ осаждающихъ и бѣшеный побудительный ревъ разъяреннаго злодѣя, сливаясь вмѣстѣ, изображали нападеніе не людей, но духовъ злобы, воздвигшихъ всѣ силы неба и земли на разрушеніе святаго мѣста.
Въ это время протопопъ, не теряя надежды на Бога, читалъ молитву; Марія дрожала отъ страха, не столько за себя, какъ на драгоцѣнныхъ сердцу ея дѣда и супруга; Викторъ, съ неустрашимостію молодаго воина, ожидалъ мгновенія, въ которое должно будетъ начать смертный бой съ злодѣями; одинъ Ивашкинъ, презирая давно жизнію, стоялъ съ величайшимъ хладнокровіемъ, и выискивалъ въ умѣ средства избавиться отъ бѣды не для себя, но для своихъ несчастливыхъ товарищей; наконецъ, какъ будто что-то вспомнивъ съ примѣтною радостію, онъ проворно кинулся изъ за-печи.
-- Куда ты (Богъ съ тобой!)? -- сказалъ со страхомъ протопопъ, схвативъ его за полу. -- Вѣдь тутъ и шага не ступишь, какъ тебя злодѣизастрѣлютъ!
"Пустите, отецъ Петръ! Здѣсь ничего не выстоимъ: надо дѣйствовать!"
-- Если нужно дѣйствовать -- прервалъ мичманъ -- то скажите что дѣлать: я на все готовъ!
"Не торопитесь: дойдетъ очередь и до васъ, а покамѣстъ теперь моя."
-- Но васъ убьютъ?
"Все равно!"
Говоря сіе, Ивашкивъ выдернулъ полу изъ рукъ протопопа и оставилъ своихъ товарищей въ страшномъ ожиданіи объ его участи. Отъ ужаса едва переводя дыханіе, они прислушивались робко къ его шагамъ, и при каждомъ выстрелѣ, освѣщавшемъ церковь, слышали, казалось, что-то тяжелое, грянувшее на полъ, и говорили съ трепетомъ другъ другу: "Это упалъ онъ! Ужъ навѣрное онъ!"
Между тѣмъ неустрашимый, но всегда осторожный. Ивашкинъ, пробираясь около стѣны, большею частію ползкомъ, добрался до прилавка, за коимъ притулился старый трапезникъ, брать памятнаго въ лѣтописяхъ Камчатки удальца Харчина, вмѣстѣ съ симъ послѣднимъ участвовавшій въ главномъ камчадальскомъ бунтѣ {1731 года.}, и потомъ рѣшившійся загладить свои преступленія и временное отступничество повсежизненнымъ служеніемъ при церкви.
-- Кирилычъ! -- сказалъ Ивашкинъ -- сидя со сложенными руками, не искупимъ бѣды; пойдемъ!
"Оставь меня, родимый! Мнѣ инаго дѣлать нечего, кромѣ какъ ждать смерти! Погибнетъ церковь, погибну и я вмѣстѣ съ нею: таковъ обѣтъ мой!"
-- Я тебѣ не помѣшаю сдержать твой обѣтъ; но скажи мнѣ только: не извѣстенъ ли тебѣ тотъ ходъ, который, говорятъ, прорыли казаки во время камчадальскихъ бунтовъ, чтобы доставать въ острожекъ воду, и изъ котораго выходъ потомъ былъ проведенъ сюда, чтобы держать его въ секретѣ?
