– А мы тебя искали, – сказала Велиша. – Там в Подгорный Дом Вышан приехал… (дроттинг покосилась на подругу, и Велиша слегка покраснела) говорит, что конунг опять отступил. Скоро здесь будет.
– Надо идти, – вздохнула Горислава, вставая. – Не годится заставлять конунга ждать.
Конунг Эрик Анундсон, которого Горислава и сейчас, по прошествии больше, чем года замужества, по-прежнему на людях звала Драговитом, а наедине и вовсе – Дражко, ждал жену в Подгорном Доме – усадьбе, около которой год назад они столкнулись с Эриком Стенкильсоном. После того столкновения Стенкильсон отступил куда-то в горы Вестергётланда, и только изредка спускался, чтобы выжать из бондов штрандхуг[2], да побить случайный встреченный ими дозор людей Анундсона. К зиме терпение Эрика Анундсона лопнуло, и он двинулся в горы с войском, чтобы покончить с назолой. И вот теперь вдруг вернулся. Неужели всё же победил?
При этой мысли Горислава невольно побледнела. Помнилось предсказание Краки, брошенное ей на пороге смерти – о том, что умереть Анундсону в день своего высочайшего успеха.
Ну-ну, – укорила себя дроттинг. – С чего ты, дурёха, взяла, что величайший успех твоего мужа – это победа над Стенкильсонами? Может, этот успех ещё весь впереди.
Она спускалась по тропе, уже привычно ставя ноги в мягких выступках на камни, отыскивая надёжные места. Велиша шагала рядом, а Хаки, внук хозяина Подгорного Дома, плёлся чуть позади, не забывая, впрочем, приглядывать за обеими знатными гостьями. Его отец, Рагнвальд, служил у врага, у Стенкильсона, но для деда, Сверрира Черёмухи, да и для него самого, Хаки, стало бы позором, если бы в их владениях случилось что-то дурное с дроттинг, пусть даже и с женой конунга-врага.
Войско расположилось рядом с Подгорным Домом – на широкой равнине высились тёплые шатры, курились дымки костров – всего войска усадьба не могла бы вместить при всём желании хоть Эрика, хоть Сверрира – под стягом Анундсона собралось не меньше полутысячи человек, в основном, свеи из Уппланда и его окрестностей – Горислава уже научилась за прошедшие два года различать знамёна вождей Свеарике.
Над низкой земляной кровлей Подгорного Дома, поросшей травой и густо присыпанной снегом, сейчас трепетал на ветру стяг самого конунга – значит, Эрик сейчас там.
Горислава ускорила шаги и вошла в ворота усадьбы, высаженные в прошлом году секирой Раха Стонежича (исправил с тех пор ворота Сверрир, хоть и старик стариком!) как раз в тот миг, когда муж спешился посреди двора – видимо, объезжал расположившееся на постой войско.
Над дымогоном длинного дома (лет триста небось усадьбе, а то и все пятьсот – невольно вспомнила Горислава слова Кари-берсерка, стирэсмана[3] Уппсалы, брошенные им невзначай, когда войско Эрика подошло к Подгорному Дому) курился плотный дым, вкусно пахло печевом, горохом, рыбой и жареным мясом.
– Ооо! – воскликнул Эрик, увидев её. – Дроттинг моя!
Горислава подошла вплотную, прижалась. Не виделись каких-то десять дней, с той поры, как Дражко ушёл воевать в горы, оставив её с нескольким слугами и Велишей в Подгорном Доме на попечение Сверрира Черёмухи.
– Здравствуй, Дражко, – шепнула почти неслышно. – Ты уже вернулся, значит, победил?!
– Какая ты быстрая, – усмехнулся муж, обнимая её за плечи. – Стенкильсона так легко не возьмёшь. Но ничего, скоро всё будет наше!
При этих словах Горислава снова подобрала дрожь – опять вспомнились слова Краки. По молчаливому уговору с Вышаном и матерью конунга, Грозовитой, все трое о проклятии Краки конунгу не говорили. Незачем. Ещё накличешь лишний раз беду.
– Мы вытащим этого горного козла на равнину! – довольно сказал за её спиной кто-то. Горислава обернулась – Кари-берсерк. Он стоял в паре шагов, сунув за пояс большие пальцы рук и сцепив руки на поясе, и весело ухмылялся, глядя на конунга и его жену. – Конунг вызвал его на поединок.
– Войско Стенкильсона подойдёт сюда вечером, – подтвердил Эрик. – А завтра на рассвете мы с ним будем биться. Кто победит, тот и конунг. Бой насмерть.
Горислава вновь похолодела, но сдержалась. Воля конунга есть воля конунга.
Стенкильсон с войском пришёл под вечер. Гёты поставили шатры у подножия гор, задымили кострами.
– Завтра всё решится, – задумчиво проговорил Эрик вечером, когда всё войско уже угомонились и улеглось спать, только дозорные там и сям маячили сквозь дым у костров, словно призрачные тени. Спали и обитатели Подгорного Дома, спала за порогом на лавке Велиша. Только Эрику и Гориславе как конунгу и дроттинг хозяин отвёл небольшой покой, вроде того, в котором жила в Упсале Грозовита.
Горислава сидела на краю широкой постели, застелённой косматой шкурой белого медведя, и расчесывала распущенные волосы. При словах мужа она подняла голову и встревоженно посмотрела на него.
Эрик стоял у дверного косяка, привалясь к нему плечом и разглядывал жену, любуясь её отросшими волосами. Поймав взгляд Гориславы, она рассмеялся:
