– Да ты не беспокойся, Ингрид, – она вздрогнула – так и не навыкла до конца за два года к своему свейскому имени, – не так уж я слаб, чтобы этот мозгляк Стенкильсон меня побил. Победа будет моя! И Свеарике будет моя! И наши с тобой дети станут конунгами, или я – не Эрик Анундсон!
Горислава отложила гребень. Медленно поднялась на ноги, шагнула к мужу вплотную. В его тёмно-зелёных глазах зажглись весёлые огоньки.
– Люби меня, Дражко! – произнесла она еле слышно, вскидывая руки ему на плечи.
Льняное платье упало на мягкую солому на утоптанном земляном полу, и широкая медвежья шкура радостно приняла сплетённые и раскалённые страстью нагие тела, сдавленные стоны метались по тесному покою, заставляли трепетать язычки огня на светильниках, и глухой вскрик Гориславы прозвучал особенно громко в ночной тишине.
Биться сговорились посреди плоского поля, раскинувшегося от Подгорного Дома до ближнего леса, и от моря до западных скал.
На рассвете оба войска, не сговариваясь, хлынули на поле, растягиваясь в две стены, расцвеченные разноцветьем щитов. Маячили над строем знамёна Уппланда и Гётланда, кое-где был виден и Смоланд, и Сконе.
Ревели рога, звенело железо о щиты – и с той, и с другой стороны воины размеренно били о щиты мечами и секирами. Нет для слуха воина шума слаще, чем шум оружия!
Горислава осталась в Подгорном Доме – не дело женщине лезть туда, где мужчины будут оружием и кровью решать судьбу страны. Если, конечно, эту женщину не зовут Висна, Хете или Вебьорг.
Но ты не Вебьорг, не Висна и не Хете[4], хоть и тоже славянка, и здесь не Бравалле, хотя до него отсюда недалеко – тот же Гётланд.
В том покое, в котором они с Дражко ночью любили друг друга, Гориславе тоже не сиделось. Оделась в торжественные одежды – рубаха греческого шёлка, дорогое парчовое платье с серебряными застёжками древней, чуть ли не полутысячелетней работы. Набросила бобровую шубу, привезённую ещё из Полоцка, поверх шапки – дорогой золотой венец тонкого паутинного плетения – тоже греков работа. Вышла во двор, сунулась туда и сюда. Увидела лестницу, приставленную к земляной кровле.
– Велиша, помоги!
Как лезла наверх – не помнила.
Следом на крышу вскарабкалась Велиша – в тяжёлой козлиной шубе нараспашку, в русской одежде (тёмно-зелёная с красной вышивкой рубаха и плотная серо-красная понёва) под шубой. А потом птицей взмыл и не отстающий от знатных гостий Хаки, внук хозяина. Этот был одет легче – в накидке из волчьего меха да суконной шапке.
На поле колыхались длинным нестройным лесом копья. Из заснеженного леса вытекали одна за другой всё новые сотни гётского войска – за прошедшие полтора года сидения в горах Стенкильсон накопил силу.
Гориславу вдруг охватила смутная тревога – Стенкильсон оказался внезапно силён.
С кровли было видно плохо, но соваться на поле Эрик Гориславе строжайше запретил.
Вот снова взлетели крики, зазвенело железо о щиты, но оба строя по-прежнему стояли на месте, в перестреле друг от друга, и Горислава поняла – начался поединок.
Возникло странное чувство – словно с ней это уже было. А ведь и было же! Не это же самое, но такое же! Два года назад, когда она вот так же вместе с Велишей стояла на стене Уппсалы, у Двора Конунгов, и ждала, что там решит тинг.
И тут же вспомнилось.
