– Значит, Всеславу рать грозит, – страшно-спокойным голосом сказала княгиня. – Так я его поддержу, если там буду, ему легче будет с делами поворачиваться.
– Верно, государыня, – ответил Бронибор хмуро. – А с другой стороны сказать – не будет ли князю Всеславу Брячиславичу спокойнее, если он будет знать, что ты не в Киеве, где можешь и в полон угодить, если, не приведи Перун, проиграет князь, а здесь, в Полоцке, за реками, волоками да дебрями?
Бранемира Глебовна опустила голову. Ей смертельно хотелось топнуть ногой, прогнать старого тысяцкого прочь, тем паче, что он и правда не указывал, а только советовал ей. Хотелось поступить, как в баснях да кощунах – невзирая на заботу о роде, на государевы дела, бросить всё, пойти невестимо куда, за тридевять земель, выручать любимого из беды неминучей. А только рассудок с тысяцким уже согласился. Благо рода превыше личного счастья – сидело в ней с детства. А благом рода сейчас было ей оставаться в Полоцке, около Святослава, а не мчаться сломя голову в Киев. Тысяцкий был прав. Но от его правоты княгине хотелось рыдать.
Копыта коней бодро стучали по промёрзшей земле, оставляя на первом снегу отчётливые следы. Где-то в лесу звонко трубил рог, фыркали кони, заливисто лаяли собаки.
Княжич Рогволод остановил коня на высоком взлобке над рекой, оглядел окрестности.
Внизу, под холмом, в оснеженных берегах несла тёмные воды Москва. Ледостав ещё не прошёл, и только у самого берега воду схватывал тонкий ледок. За рекой простиралась просторная низина, которую река огибала широкой подковой. Где вдали, ниже по течению, виднелись серые стены Кучкова владения на Боровицком холме – Москов городец.
Занесло тебя, Рогволоже, – весело подумал княжич. Впрочем, ему ли привыкать? Вспоминая дела позапрошлого лета, он весело усмехнулся – всё Волчье море повидало его корабли, и в Варяжьем поморье его помнят, и в Свейской земле, и в Доньской.
Рогволод снял шапку и скомкал её в руке. Свежий зябкий ветерок тут же налетел на разгорячённую скачкой бритую голову и принялся трепать кончик Рогволожа чупруна. Брить голову и оставлять чупрун Рогволод не прекращал и в полоне, в Чернигове, а уж как только пришли вести, что отец стал великим князем, а к нему, Рогволоду, идёт в Чернигов его дружина, он и вовсе тщательно скоблил голову бритвой, то и дело придирчиво глядя в полированное бронзовое зеркало, которое заботливо смачивал водой младший брат. Княжичу Борису в полоне и так приходилось тяжелее, чем старшему брату – у того, по крайней мере, были за плечами и походы, и одоления на враги, и победы на поединках. А что совершил в жизни он, Борис?! А после неудачной попытки побега зимой младший Всеславич и вовсе пал духом. И только когда осенью вдруг грянули оглушительные новости, бодрился и теперь глядел на старшего брата выжидательно-радостно.
Впрочем, Бориса с ним сейчас нет – он в Плескове должен быть. Скорее всего, и доехал уже, – вскользь подумал Рогволод, продолжая оглядывать местность. С холма вид открывался далеко, и княжич невольно подумал, что Кучковы предки ошиблись, садясь на Боровицком холме, а не здесь. Впрочем, за седмицу своей жизни в Москве он уже слышал, что Кучко́ собрался передать эту землю под поселение одному из своих воев, отчаюге по прозванию Воробей. Дедич Межамир упорно глядел в князья, считая свою нынешнюю службу Ходимиру Гордеславичу делом временным, и обзаводится собственными дедичами.
А чего ж..
Может, и станет когда невеликий городец Кучков княжьей столицей, кто знает, – задумчиво сказал сам себе Рогволод. Межамир за время гостевания полоцкого княжича уже не раз замечал с ним окольные разговоры полунамёками, прощупывал – а нельзя ль из-под власти Ходимировой как-то выйти, и не помогут ли ему Рогволод варяги. Но осторожничал, вестимо, помня, что жена Ходимира – сестра Рогволожа и дочь самого Всеслава Брячиславича. Потом, после разговора, понимал, что никакой помощи ему от Рогволода не будет, мрачнел, теребит бороду и кусал длинный ус, глядел исподлобья огневым глазом.
Но понятно было, что если не сам Межамир, так его сын, Ратибор, своего добьётся, и недолго Ходимиру Москвой владеть.
Эва, куда загнул, – удивился сам себе Рогволод. – И про охоту забыл, которую устроил для знатного гостя дедич Межамир, про то, что по первотропу гонят сейчас загонщики в лесу кабанье стадо – невеликой, а всё ж таки.
Ещё два года назад вряд ли чему-нибудь удалось бы отвлечь старшего полоцкого княжича от кабаньей охоты.
На опушке слева, у самого речного изгиба замельтешили люди. Один, двое… двое. Взвизгнул взятый на рогатину подсвинок. Конь княжича прянул было ушами, но тут же снова замер, понуждаемый твердой рукой Рогволожа.
Охотиться что-то расхотелось. Пусть молодняк дружинный душу отведёт, – подумал княжич, внутренне над собой усмехаясь: «Ишь, старик-де нашёлся».
Богуш пролез сквозь кусты, срубил топориком несколько побегов тальника, освобождая место. Следом за ним, осторожно раздвигая тальник, в укрытие пролез дедич Житобуд. Притоптал заснеженную траву, прислонил в толстой ветке рогатину.
Ждал.
