Иногда Ярополку взаболь становилось жалко своего неудачливого старшего брата – совсем обезумел от ненависти. К Всеславу, к полочанам… к язычникам вообще. Вспомнилось невзначай брошенное как-то старшим братом – я их зубами грызть буду, костры палить из их демонов дубовых, и их самих на кострах жечь.
И ведь будет.
Невестимо чем бы и окончилось меж братьями, а только откинулась пола шатра, и снаружи ввалился ещё вой, роняя с одежды на расстелённый войлок потоки снега. Ветер обрадовано ворвался в шатёр, рванул огоньки свеч, опрокинул бронзовый подсвечник. До войлоков свечи не долетели – мягко-стремительным движением Мстислав подхватил подсвечник на лету, да так, что ни одна свечка из трёх не вырвалась из гнезда. Мало того – ни капли воска не обронил князь.
Зыркнул на воя гневно:
– Чего скачешь, как заполошный?!
Вой в ответ только глянул мельком – не его князь, чего ему перед Мстиславом ответ держать?
Поворотился к Ярополку:
– Ещё гонец, княже!
Этот гонец тоже был без грамоты, только с устным посланием. А весть принёс и того хуже: с востока, от угры, к Смоленску шла ещё одна рать – не меньше полутысячи воев. Княжич Рогволод Всеславич со своей дружиной из полочан, варягов и лютичей, да ещё вятичи – помощь от Ходимира.
Ярополк невольно покосился в сторону старшего брата, и ему стало страшно – Мстислав глядел на гонца сузившимися глазами, словно это именно он был виноват во всех бедах былого новогородского и полоцкого князя. И побелелые от напряжения пальцы Мстислава мяли дорогой серебряный кубок с чеканным чернёным узором словно восковой, и падали кровавыми каплями на войлок дорогие рубины и лалы, врезанные в серебро. Встретился взглядом с Ярополком, бешено встал с лёгкого походного стольца, отшвырнул искорёженную дорогую посудину и выскочил наружу, забыв завесить за собой проём. И ветер снова ворвался внутрь, неся снеговые потоки.
Сначала Ярополк взаболь думал, что Мстислав уйдёт к Киеву один. И дружину уведёт свою.
Нет.
Запала у Мстислава хватило только на то, чтобы вскочить на коня и умчаться из стана. Что он делал – носился ль в снеговых вихрях, чтобы остудить пылающую ненавистью голову, рубил ли в лесу первый попавшийся под клинок кустарник, лежал ли в снегу, рыдая от бессилия? Кто знает. Ярополк избегал спрашивать, а сам Мстислав молчал про то. Только искали его мало не весь день до вечера, а когда нашли, то конь под старшим Изяславичем едва не падал от изнеможения, руки были все избиты и схлёстаны, и не только снегом, его всего трясло от холода, а меч остался невестимо где. Княжий меч. Только отпаивал потом Ярополк старшего брата горячим сбитнем и вином и отогревал у костра всю ночь. Только уголок рта у Мстислава стал дёргаться, да в глаза ему теперь редко кто отваживался смотреть.
Ненависть убивает, – горько думал Ярополк, когда рать волоклась сквозь ветер и снег вдоль русла Сожа обратно к Смоленску. – Ненависть хуже, чем рана от оружия, она сжирает человека изнутри, хуже, чем болезнь – ту хоть можно вылечить снадобьями.
От ненависти снадобья нет.
В Смоленск воротились как раз накануне Корочуна – и некогда было думать, какую рать куда послать для охраны межи.
