Мимо Улыбы и Красы проскочили парни – за минувшие с плесковского разорения годы в Сбеговой веси подросли невесты, и Славута распорядился девок на сторону не отдавать, а взять парней в вёску, чтоб род людьми не оскудел. Были средь этих молодых женатых и нарочане, сейчас они сойдутся со своими, будут сябер сябру да брат брату морды бить, кровянку на снег плескать. Молодецкая забава грозила перерасти в нешуточную драку с последующей долгой многолетней враждой.
Девки и сами не заметили, как оказались около Славутиного крыльца – не девичье это дело в драку парней мешаться. Однако обошлось. Пронзительно свистнул и зычно гукнул с крыльца староста Славута, парни остановились на миг, и в этот самый миг от ворот раздался скрипучий старушечий голос:
– Ай, молодцы… – и парней словно кто холодной водой облил. Летава! Ведунья стояла в воротах, опираясь на узловатую кривую можжевеловую клюку, выглаженную ладонями за многие годы до блеска, стояла чуть пригорбясь, остро глядя исподлобья – чуть зловеще блестели из-под низко повязанной серой тёплой намитки глаза. Поверх изрядно заснеженной длинной суконной свиты был накинут наопашь бараний кожух.
Неужто пешком шла доселе от самого Чёрного Камня? – подумала мельком Краса, пятясь и сама не замечая, что подымается на крыльцо. – Должно, по важному делу какому духи её привели…
Смущение же парней меж тем прошло – они были в своём праве. Самое обычное дело – перехватить святочное угощение у другой ватаги – а не будь раззявой! Парни быстро похватали с сугроба рассыпанное угощение, уже не разбирая, где оно чьё и просочились мимо ведуньи со двора, смешавшись друг с другом – в своём праве не в своём, но от ведуньи парням лучше подальше держаться. Она по самой кромке ходит, порой и самих богов зрит (так говорят), с духами говорит. А уж в такой день-то и подавно – сейчас духи и сами рядом ходят, опричь той Летавы.
Девушки же остались – охота озоровать куда-то пропала и, сбросив мужские штаны и вывернутые кожухи, оставив у порога в сенях скураты, они жались к тёплой печке в бабьем куте, пили горячий липовый взвар с праздничным медовым печевом. Вполуха слышали негромкий разговор Славуты и его жены с Летавой (против ожидания ведунья пришла в вёску без всякого дела, просто повидаться с людьми да в Славутином дому погостевать), но, не вникая, говорили о своём, девичьем.
О парнях, вестимо.
Краса – о Невзоре, Улыба – о Бусе.
Переходя в новый дом из землянки, семья Славуты забрала Красу с собой. Погорелица не спорила – за прошедшие с пожара два с лишним года она заметно повеселела, перестала дичиться людей, бывало и песни запевала. Хотя вот так как нынче, поозоровать на Святки вышла впервой за всё время жизни плесковичей около Нарочи.
В изрядной мере повеселела она из-за Невзора. Её неприкаянную, одну на белом свете, всё ж тешило, что хоть кто-то средь людей про неё помнит да заради неё в Сбегову вёску ездит. Иной раз и корила себя за то, что так неуступчиво да гордо себя с Невзором держит, а переступить через себя не могла. Как только брал её парень за руку, вставало из глубины души что-то страшное, чёрное да кровавое, выплывал из сумрака плесковский гридень, недобро скалил зубы, хватал за плечо, рубаха трещала под его пальцами, как в железных клещах. И – всё! Снова ругались, снова ссорились, сама себя не узнавая, Краса язвила Невзоря ядом насмешек. А потом, когда парень уезжал, плакала в подушку. А то наоблорот – бросалась на него, как в омут, тонула в нём и в его ласках. Только было такое намного реже.
Так и теперь.
Во время своей долгой – больше трёх месяцев уже! – отлучки, Невзор стал неожиданно близок Красе, она поняла, что тоскует. И многое бы отдала, чтобы парень сейчас подъехал на своём саврасом коне, бросил поводья на верею, спешился и взял её за руки, несмело спросил:
– Здравствуй. Ждала меня?
Она вздрогнула, поняв, что видела его мало не въяве, встретилась взглядами с Улыбой, которая вроде как что-то сказала, мотнула головой – не слышала, мол. Улыба в ответ только тихо рассмеялась.
В дымнике едва слышно шелестел снег – понемногу снаружи подымался ветер. Где-то в глубине чащи тоскливо завыл волк. Вроде рановато ещё волкам-то выть, а погляди-ка, – мельком подивилась Краса.
Шептались.
– А ну как тебя мой отец замуж отдаст? – спросила Улыба, теребя тёмно-рыжую косу. – Надоест вот ждать ему твоего Невзора и отдаст за сябра какого-нибудь из Нарочи. Что тогда Невзор твой делать будет?
– Как это – отдаст? – обомлела Краса и даже руки опустила, чуть не пролив из чаши на пол остатки взвара. Такая мысль ей и в голову не приходила – что Славута может вот так взять и отдать её за кого-нибудь замуж. А ведь и впрямь – надоест ждать ему да кормить чужачку. Кто она ему? Лишний рот только. Но вслух повторила. – Как это отдаст? Я не вашего рода, я ему ни дочь, ни племянница, у него власти надо мной нет, как он может меня кому-то замуж отдать?
