И как назло, разом стихла буря, задержавшая их на Соже. А нынче утром, уже в самый Корочун, принеслась весть, что полочане, плесковичи и вятичи, разорив несколько боярских вотчин на меже, поворотили назад. Бронибор, Борис и Рогволод своё дело сделали – помешали Ярополку захватить Киев. Теперь весна придёт – и Смоленск с Новгородом зажмут со всех сторон, как крицу в клещах. И ударят!
За окном снова раздались торжествующие крики – русальская дружина, крестя воздух мечами, проносилась мимо княжьего терема.
– Уже и в детинце бушуют, – бешено скрипнул зубами Мстислав, чуть приподымаясь из кресла – он словно собирался выскочить на крыльцо, свистнуть дружину и плетями начать разгонять градских.
– Не надо, брате, – спокойно обронил Ярополк, по-прежнему стоя у окна и пристально глядя во двор, словно там происходило что-то невестимо важное. – И так по краю ходим…
– Ты… по какому краю ещё? – не понял Мстислав.
– Если веру заставлять менять железом и огнём… – Ярополк покачал головой. – Ничего доброго не выйдет. Ты, я думаю, и сам это понял… ещё в Новгороде.
Сказал – и сам пожалел о сказанном.
Мстислав поглядел на Ярополка так, что средний брат ясно почувствовал, как медленно начинают вставать на дыбы коротко стриженые волосы на затылке.
– Тут в Смоленске тоже… в любой миг может полыхнуть… – скомкано сказал он, отводя глаза.
Скрипнула дверь, пропуская теремного слугу. Холоп настороженно повёл глазами от одного князя к другому, споткнулся о недоумевающе-испуганный взгляд младшего Изяславича, Святополка, и пояснил всем троим братьям сразу:
– Там… гридень приехал… Тука. От великого князя, говорит.
Великим князем в Смоленске называли только отца этих троих князей, Изяслава Ярославича. Не полоцкого же оборотня великим князем величать.
Тука!
Обрадованно вспыхнули глаза Святополка. Шумно, с облегчением, выдохнул Ярополк. Оттаял взгляд Мстислава.
Отец отыскался!
Гурьба ряженых с визгом и хохотом скатилась с пригорка. Берестяные и кожаные хари с оскаленными зубами и огромными глазами, косматые, шерстью наружу, шубы и кожухи. А кое-где и настоящие звериные морды, выделанные целиком из медвежьих и волчьих шкур. Волокли «покойника» с напоказ выставленным срамным удом, старательно вырезанным из берёзы – тот то и дело лапал пробегающих мимо девок, старательно жмуря глаза. Девки визжали, заливисто хохотали и звонко шлёпали «покойника» по рукам.
То и дело валяя друг друга в снегу, ряженые подошли к ближней избе – бывшие плесковские сбеги окончательно прижились на полоцкой земле и понемногу отстраивали для себя настоящие дома, выбираясь, наконец, из земляных нор – невысокие, курные, с толстыми и тяжёлыми камышовыми и рогозовыми кровлями, с жердевыми оградами и плетнями, с длинными низкими стаями вдоль них, в которым мычали коровы и блеяли овцы. Обживались.
Жердевая ограда не задержала никого – кто-то вламывался в отворённую калитку, кто-то лез через забор и ломился напрямик через сугробы, стараясь успеть к крыльцу раньше других – во время Святок дозволено многое. Сгрудились у крыльца, но даже те, кто успел к крыльцу первым, расступились, пропуская вожака.
Ряженых было немного – меньше десяти. Невелика была Сбегова весь, да и рядом стоящие вёски. Мало народу славили богов во время Святок, ходили друг к другу за несколько вёрст, то и дело озираясь зимним вечером на лесных тропах – а ну как нечисть лесная, которой сейчас самый разгул, кого-нито из ряженых незаметно уже подменила, и не сябер в вывернутом наизнанку кожухе рядом, а настоящий оборотень или ещё кто. Душа занималась страхом и незнакомым, весёлым и жутковатым чувством общности с Той стороной, с Верхним миром, миром богов и духов.
Вожак русальной дружины поднял корявый суковатый посох-дубец и глухо постучал в дверь.
– Кто там? – раздался из-за двери глухой голос Славуты – староста говорил сурово, но Краса ясно услышала в его голосе с трудом сдерживаемый смех. Она покосилась сквозь прорези в берестяной харе на стоящего рядом низкорослого ряженого – он весело подмигнул ей из-под кожаной личины. Мелькнула на миг под шапкой тщательно спрятанная ради Святок тёмно-рыжая коса – Улыба.
В ответ на вопрос Славуты ряженые дружно грянули:
– Овсень! Овсень!
– Чего хочешь?!
– Богов славить!
– Ну так славь!
– Угощенье давай, коль не хочешь, чтоб со двора что-нибудь увели!
Дверь, чуть скрипнув на кованых петлях, отворилась:
– Подставляй мешок!
Двое ряженых подставили объёмистый рогожный мешок, который и так был уже до половины набит снедью. Славута весело крякнул, видя размеры мешка, но отступать было уже поздно. В глубину мешка канули один за другим два свежих ржаных хлеба, копчёный медвежий окорок, два пирога – с вязигой и грибами.
Снаружи через отворённые ворота вдруг ворвалась вторая ватага – на первый взгляд и не отличишь от первой. Двое рывком протиснулись к крыльцу, рванули из рук у парней мешок с угощением. Завязалась драка.
– Нарочане! – воскликнула Улыба, шарахаясь в сторону. Парни из Нарочской веси ещё задолго до Корочуна грозились – отнимем, мол, ваше угощение.
