– Зато кормишься у нас, – возразила Улыба и тут же прикусила язык, видя как Краса подымается с места с каменным лицом. Посунулась вперёд, хватая подружку за вышитый рукав рубахи. – Красушка, прости, не подумав ляпнула!
Так и разревелись в обнимку около печи. И Улыба сама сквозь слёзы повторяла:
– Вот пусть только попробует отдать! Вот только попробует пусть.
Успокоились, сидели, обнявшись и шмыгая носами. Потом Улыба заговорщическим шёпотом спросила:
– Хочешь, пива принесу?
Пиво было тёмное, свежее (нарочно для праздника сварили), душисто пахло ячменём и калёными орехами. Они по очереди отпили из ковша, и Краса поставила его на лавку (немного закружилась голова, по жилам прошло приятное расслабление).
– Больше не хочу.
Помолчали задумчиво, а потом Улыба вдруг спросила:
– А не боишься, Красушка?
– Чего? – не вдруг поняла Краса, приподняла бровь.
– Невзор-то твой… он ведь войского рода, – намекнула Улыба. – Не ровня нам. Да и тебе тоже. Ты не обижайся вдругорядь, Краса, но ведь он – вой, а ты – весянка. Он жизни отнимать навык, а ты – в земле копаться. Ни ступить, ни молвить не умеешь, как люди говорят. Про что с матерью его говорить будешь, про что с друзьями, такими же воями?
Краса задумалась.
Она никогда раньше не думала ни о чём подобном – то, что происходило между ней и Невзором, казалось ей простым и само собой разумеющимся. А вот сейчас задумалась.
А ведь и впрямь!
Нелегка судьба жены воя, витязя. Смерд, муж весянки, землероб – постоянно рядом. И труды на нём, и во дворе справно всё, и дом поправит, если что. Муж – хозяин во дворе, жена – хозяйка в доме. Рука об руку всю жизнь.
А у жены воя, витязя – так ли? Муж постоянно в походе, на войне, в полюдье, на иной какой княжьей службе. Всё хозяйство – на ней, на войской жене. И дом, и двор! Добро, коль удачлив в войских делах твой муж, холопа добудет или двух, чтоб в его отсутствие госпоже помогали хозяйство вести. А коли нет? А если полон, или рана тяжёлая? А то и погибнет господин – вовсе одна останешься.
Тяжело жене воя или витязя. Много тяжелее, чем смердьей жене.
Зато и честь первая – ей же, жене воя. И богатство, в походах да полюдьях добытое – тоже ей. И с княгинями мало не наравне в праздники общие. Князь да княгиня за верную службу своих людей не оставят. И в беде помогут, и в счастье наградят.
А как же мать Невзорова, Купава? И муж в Киеве с князем второй год, и сын старший туда ж уехал, а младшему всего второй год доходит, он отца и не видел ещё, по совести-то сказать.
Она-то как живёт?
Внезапная злая мысль так и уколола холодным остриём, словно иглой ледяной кольнуло – а всё князь! Чего не сидится на месте ему, почему войну развязал против всей Руси, против всех троих Ярославичей да сыновей их. Жил бы себе в Полоцке спокойно, и мужья, и сыновья бы дома были, в покое да сытости!
Смердья была мысль.
А кто она?
Весянка. Смердка и есть.
Краса закусила губу.
Выдюжишь ли, Красушка?
Выдюжу!
Она подняла голову, глянула полными слёз глазами в глаза Улыбе и шепнула дрожащими губами:
– Выдюжу.
Улыба поняла.
– Я не про то, Краса, – покачала она головой. Краса порой дивилась рассудительности вроде внешне незаботной и смешливой дочери старосты Славуты. – Я про другое. А ну как он потом на ровне женится? На такой, кто ему по роду подходит? Меньшицей будешь. Это-то выдюжишь?
Краса опять задумалась. В груди засосало, словно за сердце щипало что-то тягостное. Она нашарила на лавке ковш, уцепилась за его резную рукоять, снова глотнула пива. Отпустило. Краса протянула ковш Улыбе, всё ещё думая, потом решительно мотнула головой:
– А и пусть! Когда это ещё будет-то? Доживу до того, тогда и думать буду!
Снаружи подымалась метель. Свистел ветер над деревьями у околицы и в лесу, гудел в верхушках, стремительно неслась над Сбеговой вёской тёмная неровная плена облаков, то показывалась, то исчезала в их рваных прорехах бледная луна. В вое ветра порой слышался зловещий хохот Мораны, несущейся над лесами на своей расписной упряжке – торжествует Хозяйка Зимы, сейчас самое её время.
В этом году такие вечера и ночи бывали часто. Много чаще, чем в прошлом, к примеру. И в такие вечера Красе казалось, что они одни во всём мире. Нет никакого Плескова, никакого Полоцка, Новгорода, Киева. Нет за лесом никаких других весей, ни Нарочи, ни Мяделя, ни Моховой Бороды… даже избушки ведуньи Летавы у Чёрного Камня и той – нет. Нет ни Невзора, ни отца его, ни князя Всеслава. Ничего. Есть только они, плесковские сбеги, невестимо как, непонятно какого бога волей угодившие сюда, в эти кишащие нечистью непроходимые дебри, где даже дорога, вроде как ведущая к соседней веси, внезапно вильнув, теряется средь кустов и деревьев, исчезая прямо под ногой. Мир становился маленьким, тесным, словно скорлупа ореха или яйца, хотелось рвануться, разбить, полететь куда-то.
Над Полоцком тянуло холодным ветром – слабо, но ощутимо. По улицам змеилась малозаметная позёмка, в небе стремительно сгущалась и темнела синева, от восточного окоёма – серело, там клубились косматые края облаков.
