Любава притворила за собой калитку. В конуре у ворот глухо заворчал пёс – так, для порядка заворчал, благо любимую хозяйку он узнал по шагам издалека. В стае глухо дышала корова, над камышовой кровлей струился почти незаметный в вечерних сумерках пар. Много скота держать не было смысла – покойный муж Любавы, Борис жил ругой и большую часть времени проводил при княжьей дружине, а для прокорма и безбедного житья семье хватало и одной коровы. Тем более, что помимо руги, вою княжьей дружины перепадало и немало войской добычи.
Но теперь Бориса не было. Не будет теперь ни зажиточной жизни, ни добычи войской. Любава грустно окинула взглядом глинобитную стену дома и едва заметно вздохнула. В дому было пусто, и даже заходить внутрь особого желания не было. Тур остался ночевать у деда, у Микулы. Микулины уговаривали остаться и Любаву, но она отнекалась постояльцами – с самого осеннего мятежа, который последовал за несчастливой битвой на Альте, к ней на постой стали двое полочан. Вернее, сначала-то полочанин был один – рыжий Всеславль гридень Несмеян, а вскоре, в листопад-месяц к нему из Полоцка приехал ещё и сын, мальчишка лет пятнадцати, Невзор.
Полочане ушли в поход с Всеславом на Тьмуторокань, потом Несмеян воротился один, и уехал снова – в Ростов. Невзор воротился вместе с князем на исходе просинца и всё время пропадал на Киевой горе, в Детинце, только раз или два забегал проведать вдову и повозиться с Туром. Глядя на него, Любава иной раз не могла отделаться от мысли, что эти вот полочане, Несмеян с Невзором, наверняка бились против Бориса на Немиге, и могли зарубить его. А он – их. Но Бориса зарубили не полочане на Немиге, Бориса зарубили половцы на Альте, а полочане потом ходили в степь гонять этих самых половцев. Мстили. Мстили за её Бориса, может даже и сами о том не зная.
Дверь была подпёрта палкой – любой пришедший сразу увидит, что хозяина нет дома. Любава вошла в дом – глинобитная печь ещё хранила тепло, хозяйка топила её с утра, в доме не было холодно, и Любава, поколебавшись, решила не топить печь на ночь – авось не замёрзнет до утра-то, не просинец, колядные морозы месяц как миновали.
Чиркнув кремнем по кресалу, Любава высекла огонь, разожгла лучины в светцах, дом осветился неярким дрожащим светом. Не раздеваясь, налила в чашку молока, накрошила хлеба, выложила несколько костей с махрами мяса – щедрые остатки ужина у Микулы. Вышла во двор, поставила чашку около конуры. Пёс добродушно заурчал, выполз из конуры, принялся лакать. И вдруг вспятил, ощетинясь и оскалясь, поджав уши – глядел он поверх плетня на что-то снаружи, на улице.
Любава вскинула голову и наткнулась на знакомый насмешливый взгляд из-за плетня.
– Ты глянь-ка, так и не привык ко мне, – пророкотал столь же знакомый голос.
Несмеян!
– Воротился! – ахнула Любава. – Несмеяне!
– Воротился, – весело, невзирая на своё неприветливое назвище, подтвердил гридень. Перекинул ногу через холку коня и спрыгнул прямо во двор через плетень. Пёс ощетинился ещё сильнее и сквозь оскаленные зубы прорвалось сдавленное рычание.
– Брось, Черныш, – оборвала Любава. – Это свой.
А чего ж? Вестимо, свой. Пёс обиженно проворчал что-то и убрался в конуру, забыв даже про угощение в чашке.
– Неужто до Ростова и обратно в два месяца оборотился? – Любава даже не заметила этого, любуясь рыжим гриднем. Душа замирала, когда он быстрыми, почти незаметными движениями отворил калитку и провёл во двор коня, по-хозяйски завёл его в стаю, к Любавиной корове, расседлал и задал сена. Любава неотрывно глядела ему вслед. Окажись тут во дворе сейчас свёкор Микула, он враз понял бы, с чего Твердята так мрачно косился на Любаву за ужином.
Несмеян вынырнул из стаи – могучий, стремительный, словно огромный зверь, такой же, как и его господин, полоцкий оборотень Всеслав Брячиславич. В одно движение оказался рядом с ней, на Любаву пахнуло войским походным запахом – конским потом, мужским немытым телом, костровым дымом. Даже голова закружилась.
– Баньку протопить, Несмеяне?
– Банька с дороги – самое дело, – согласился Несмеян, глянув желтовато-звериными глазами. – Веди в дом, хозяйка.
Баню пришлось отложить – уже в сенях Любава закинула Несмеяну руки на плечи и впилась в него поцелуем.
– Истосковалась я, – жарко шептала она, пока они рвали друг с друга одежду и вслепую искали дверь в жило. Скрипнув, дверь, наконец, отворилась, упали на мазаный глиной пол полушубок Любавы и кожух Несмеяна, гридень подхватил вдову на руки и рывком бросил на широкую лавку, накрытую медвежьей шкурой. Любава рванула пояс, сбрасывая его на пол и отдавая себя во власть мужчины, вскинула руки навстречь, обнимая навалившееся мужское тело, стонала, чувствуя, как мнут её тело сильные мужские пальцы, под конец вскрикнула от страсти, выгнулась и вцепилась зубами в размеренно движущееся мужское плечо над собой.
