Вестимо, был, – подумал Твердята досадливо. Тогда, осенью, он был один из немногих уцелевших воев киевского городового полка, кто сумел вырваться на Альте из половецкого кольца. Рубился бешено, в Киев привезли его едва живого, грудью на луке лежал, в конскую гриву вцепясь. Едва оклемался – тут и мятеж! Твердята тогда вмешиваться не стал, хоть и согласен был с киянами – коль не смог князь сам защитить своих градских, так хоть оружие дал бы, чтоб сами отбиваться смогли.
Зато потом, когда Всеслав сразу же начал снаряжать рать против половцев – тут Твердята в стороне оставаться не стал. И наперехват степнякам в Северскую землю ходил с Всеславом, и в Дикое Поле, и в Тьмуторокани побывал. И вестимо, знал Твердята, что не за просто так получил гривну Полюд. И всё бы ничего – и храбр оказался новый великий князь киевский, и справедлив, и воевода нехудой , но не лежала душа у Твердяты.
Боян, меж тем, умно глянул на Твердяту, чуть усмехнулся:
– Что, вой, княжье пиво в горло не лезет?
Твердята дёрнул щекой и в несколько глотков выцедил пиво, враз опустошив ковш. И тут же стало стыдно – до того по-ребячески вышло, как будто мальчишка впервые средь взрослых воев бахвалится умением пить. Глянул на Бояна с вызовом:
– Лезет, – бросил угрюмо. – Да и не княжье оно. Я и сам тому князю служил… раз он против половцев воевать пошёл.
– А коль против Изяслава-князя воевать придётся? – подначил Боян, весело блестя глазами. – Он ведь воротится, как пить дать воротится. И тогда всяко ратиться придётся.
А ведь и верно – придётся.
Против своих.
Против княжьей дружины.
Против тех, кого каждый день ранее привык видеть в своём городе.
Сможешь, Твердято?
Вой опять дёрнул щекой и хмуро бросил:
– А вот воротится – тогда и увидим, смогу или нет.
– И придётся тебе, Твердято, язычника защищать… – опять поддел Боян, прищурясь.
– Да не беспокойся, Бояне, – лицо Твердяты перекосилось. – Надо будет – защитим. Как и тебя ж. Ты ж тоже не крещён.
– А мне нельзя, – взаболь ответил Боян. – Я ж самого Велеса потомок, как и Всеслав-князь же. Как креститься-то нам?
– Да уж верно, – кисло сказал Твердята. – Да только не может властитель страны быть веры иной, чем его люди.
– Это ты верно заметил, – едко ответил Боян. – Вестимо, не может. А только люди-то на Руси веры-то какой? Христиане, мнишь? Ой ли?
У Твердяты на челюсти враз вспухли угловатые желваки – Боян опять угодил в больное место.
– Да уж, – процедил вой. – Нагляделся я. Как Всеслав-князь к власти пришёл, так его люди епископа новогородского убили, Стефана. И на Туровой божнице демонам жертвы резали!
– Вам, христианам, тоже никто не запретил богу вашему молиться, – возразил резонно Боян, всё так же улыбаясь и глядя вприщур. – Как было, так и есть. Как при Изяславе-князе молились одни кияне Христу, а другие – Велесу и Перуну, так и сейчас. Только при Изяславе главными были первые кияне, а сейчас – вторые.
– Добро бы кияне! – Твердяту аж передёрнуло. – Полочане! Ещё по осени помню, как полоцкая помощь пришла, так мальчишка сопливый, ещё по пятнадцатой осени должно, а уже вой опоясанный, своим говорит – гляди, браты, Киев Полоцку кланяется!
За столом разом пала тишина. Вои смущённо переглядывались. Твердята крепче сжал в руке рукоять ковша:
– Вот я и хочу знать – а для того ль пришли в Киев полочане, чтоб нам, киянам против половцев помочь? Или Киев под Полоцк нагнуть, добро наше себе загрести да баб наших?! – вспомнив про Любаву, спутавшуюся с язычником-полочанином, Твердята скрипнул зубами. Добро ещё, дед не знает ничего, а то и вовсе позор был бы.
– А ты спроси – глядишь, и ответят тебе, – вкрадчиво-лениво подал кто-то голос. Твердята дёрнулся как ужаленный, поворотясь к двери. У порога стоял неприметно вошедший Всеславль гридень Бермята, племянник полоцкого тысяцкого Бронибора Гюрятича. Бермята был угрюм – видно было, что не в духе. В воздухе, опричь пива, ясно запахло ссорой.
– Или побоишься? – добавил Бермята всё так же мрачно. – Только за столом да по за глаза язык распускать хоробор?
А вот теперь запахло уже не ссорой, а кровью.
Твердята рывком вскочил на ноги, мало не опрокинув стол.
– Тыыы! – воздуха не хватало, рука шарила по поясу в поисках мечевой рукояти.
– Чего – я? – насмешливо бросил Бермята, тоже положив руку на рукоять. – Сказать что-то мне хочешь? Давай!
Твердята наконец вырвался из рук удерживавших его друзей и бросил в лицо полочанину:
– А хочу!
Выкатились на мороз всей гурьбой. Быстро вытоптали круглую площадку в широком дворе, раздались в стороны, освобождая место.
Твердята стащил через голову рубаху – полушубок остался в доме, он так и вышел в чём был. Кожу тут же прихватило морозцем, по спине пробежала струйка холода. Он передёрнул плечами, нетерпеливо бросил противнику:
– Ну долго мёрзнуть-то ещё?
Бермята тоже уже был гол по пояс, играл мышцами.
– Не беспокойся, сейчас согреешься, – ответил он насмешливо.
С глухим лязгом вылетели из ножен мечи – почти одинаковые, длинные, с закруглёнными концами, с витым узором по бурой стали, они разнились только навершием рукояти да узором на крестовине.
