Потом они долго лежали рядом, переводя частое дыхание и слушая, как часто колотятся сердца. Не в первый раз привелось им делить постель (первый раз был ещё в студень-месяц, когда Несмеян, посланный князем в Ростов, проездом заворотил на один день в Киев, и Любава сама уложила его в постель, изголодавшись по мужской ласке за два с половиной месяца вдовства – после долго плакала невестимо над чем), а только и второй раз был как первый.
Любава потёрлась щекой о плечо Несмеяна, вновь ощущая такой знакомый и такой незнакомый мужской запах, погладила гридня по груди, поросшей редким рыжим волосом, провела пальцем по старому розоватому шраму.
Несмеян улыбался, бездумно глядя в потолок. Сейчас он не помнил ни о Купаве, ни о Гордяне.
Ощутив прикосновение Любавиных губ на своей давно не бритой щеке, улыбнулся вновь:
– Замуж пойдёшь за меня, Любаво?
– Заааамууж? – Любава села на лавке, одёргивая высоко задранные рубахи и понёву. – Ты ж женат, Несмеяне, сам говорил!
– Ну и что? – Несмеян коротко усмехнулся. – Это у вас, христиан только одна жена положена, а мне можно и двух держать. И твоей чести ущерба никакого – мы оба с тобой из войского рода, ни мне урону чести не будет на тебе жениться, ни тебе за меня замуж пойти. Я, вестимо, не князь, чтобы двух жён содержать, да уж как-нибудь прокормитесь. А с Купавой моей как-нибудь сговоритесь.
Он тут же вспомнил, как Купава глядела на Гордяну каждый раз, когда лесовичка попадалась ей на глаза, и усмехнулся. Сговорятся, да…
Вдова вздохнула.
– Нет, Несмеяне, – она покачала головой. – Нельзя мне. Господь не велит. И так грешна без меры…
Она встала с лавки, вновь, уже без нужды, поправила понёву и рубахи, накинула на плечи полушубок.
– Далёко ль? – гридень поймал её за руку.
– Баню топить, Несмеяне, – засмеялась она. – Отмывать тебя от дорожной грязи буду.
Уже укладывались спать, когда в окно стукнули. Твердята сдвинул в сторону волоковую ставню.
– Кто там?
– Твердята, выйди, – невнятно позвали снаружи, но вой узнал голос и кивнул.
– Сейчас иду.
– Куда это ты? – неприятным голосом осведомилась с лавки Бажена. – Ночь на дворе.
– Не ночь ещё, – усмехнулся Твердята, набрасывая на плечи кожух. – Скоро вернусь, ты и соскучиться не успеешь.
Бажена в ответ только вздохнула – навыкла к войской жизни мужа, что и в ночь могут его из дома сорвать, и не на один день. Служба княжья, такова жизнь.
Но сейчас-то он не на княжьей службе, оборотню полоцкому Твердята не служит! Так и куда ж он?
Не служит, а мог бы, – тут же здраво, по-женски подумалось Бажене. – Дома скоро есть нечего будет, раньше хоть руга от князя шла, доля в дани да добыче, а ныне что? Благо хоть свёкор не оставляет, он за свою жизнь и службу от князя милостей накопил. А к весне, если Изяслав-князь не воротится, тут одно из двух будет – либо Всеславу служить идти, либо с голоду помирать.
Бажена опять вздохнула – ей ли не знать, что её Твердята скорее с голоду помрёт, чем пойдёт служить тому, кому не хочет.
Твердята, меж тем, выскочил за дверь. На крыльце стояли друзья, двое таких же, как и он, городовых воев, Нелюб и Ярун. Так же, как и он, не пошедшие на службу к полочанину.
– Пошли к Полюду! – весело предложил Нелюб. – Там много народу сегодня будет, Полюд мёды выставляет.
Твердята поморщился – Полюд служил Всеславу. Но с другой стороны, он остался прежним воем, таким же, как и они.
– Ладно, пошли, поглядим на Всеславлих людей.
У Полюда было дымно и душно. До того душно, что то и дело гасли светцы, и в конце концов Полюд велел отволочить окна – это в лютень-то! За столом густо сидели вои – не меньше десятка, звенели гусли, и Твердята, заслышав знакомый наигрыш, сразу зашарил глазами, отыскивая Бояна. Точно, он и есть. Твердята разом повеселел – хоть Боян и был язычником, они были почти что друзьями. Нелюб, Ярун и Твердята протолкались ближе, нашлось место и на лавке. Двое холопов Полюда обносили гостей пивом, а Полюдиха сидела рядом с мужем, поглядывая, всем ли полно налито, не обидели ли кого нерадивые слуги.
Сесть угодили прямо напротив Бояна. Он отложил гусли, приветливо поздоровался с Твердятой и друзьями, глотнул пива из резного ковша.
– Что хоть празднуем-то? – спросил Твердята всё ещё хмуро.
– Да вон Полюд от князя серебряную похвалу получил, – кивнул Ярун на хозяина, на груди которого красовалась кручёная гривна чернёного серебра.
– Аааа, – протянул в ответ Твердята, раздумывая, не отставить ли ковш с пивом и не уйти ль обратно домой.
– Да брось, – толкнул его в бок Ярун. – Эва, щепетильный какой! Гривна, между прочим, за половецкий поход, за защиту Руси от врага. Чего нос-то воротить? Ты и сам в походе том был, знаешь, что не за просто так и не за глаза красивые Полюдова гривна.
