Ныне не так, – покачал головой любечанин. – Сколь тогда веры Христовой в душах руси было? Ныне не так. В Киеве ныне большинство – христиане. Прими истинную веру – и Киев из твоих рук никуда не уйдёт. Только один шаг…
– Прельщаешь меня, поп? – коротко усмехнулся полочанин. – Я к власти не стремлюсь. Мне та власть над Киевом ради того, чтобы просто властвовать, не нужна. Меня вече призвало, люди на меня надеются. Именно потому, что я не забыл про то, что я – потомок богов. И они не забыли. А коль не захотят они меня – стало быть, им со Христом твоим лучше. Тогда и мне власть над ними не нужна.
– Все государи опричь – христиане, – бросил камень с другой стороны монах. – Тщишься ты воротить ушедшее. Преуспеешь ли?
– Поглядим, – пожал плечами князь. – Время покажет смогу ли. Да и не все пока что государи к Христу приклонились. У варягов немало и тех, кто отвергся, как и я ж.
– Как и ты, ты это верно сказал, – возразил Антоний неуступчиво. – Не бывало такого, чтобы прошедшее воротилось. И труды их столь же бесплодны, как и твои.
– Увидим, – тяжело повторил Всеслав.
Пало недолгое молчание. Антоний поправил коптящий фитилёк, подлил масла в лампаду.
– Темнеет уже небось, снаружи-то, – негромко обронил он. – Не пора тебе, княже?
– Пора, старик, пора, – вздохнул Всеслав, подымаясь со скрипучей лавки и едва уберегаясь от того, чтобы не задеть и не опрокинуть небольшой стол. – Надобно ехать.
Оборотился на пороге, глянул на Антония своими страшными звероватыми глазами – словно и впрямь кто-то из тех языческих демонов глядел изнутри.
– Поглядим, старик, – повторил он. – Увидим.
Вышел – только шевельнулся затхлый пещерный воздух, да дрогнули язычки пламени.
Двое гридней ждали Всеслава неподалёку от входа в пещеры, в небольшой землянке, строенной нарочно для таких вот гостей князем Изяславом ещё в самом начале правления – Мальга Левша и его шурин, полочанин Бермята, племянник воеводы Бронибора Гюрятича, полоцкого тысяцкого, пришедший по осени в Киев с кривской помочью. Кони у небольшой коновязи фыркали, переступая, хрустели снегом, звучно жевали сено, посыпанное пшеницей.
Всеслав подошёл к самой землянке, свистнул негромко:
– Эй, вои! Хватит спать! Пора к княжьей службе!
Гридни выбрались из землянки неспешно, чуть пригнувшись в низкой двери, глянули на князя: Мальга – весело, Бермята – хмуро. Отвязали коней. Мальга чуть придержал стремя князю, Всеслав рывком вскочил на Воронка, подобрал поводья. Бермята чуть оступился, ступая ногой в стремя, выругался сквозь зубы. Мальга уже сидел верхом, весело скалился. Всеслав тоже хотел было сказать Брониборову племяннику что-нибудь шутливое, но тот глянул так свирепо, что князь невольно смолчал, изумившись про себя – ещё немного, и огрубил бы гридень князя, преступил вежество и честь.
Чего это с ним? – подумалось неволей. Коротким кивком князь указал Мальге скакать вперёд, сам же поравнялся с Бермятой. Кони шли ровной рысью, можно было и сказать друг другу нечто, а не перекрикивать ветер на потеху редким встречным прохожим. Впрочем, прохожих тут и не было – ехали князь и гридни пока что за киевскими стенами, даже и до ворот Лядских не доехали ещё.
– Чего это с тобой, Бермято?! – князь спросил словно бы и ни о чём значимом, а только сразу стало понятно, что от ответа не увильнёшь, и пустым бормотанием под нос не отделаешься. Князь спрашивал, не кто-нибудь.
Гридень только сверкнул в ответ серым волчьим взблеском глаз, дёрнул щекой, так что длинный ус дёрнулся, сбрасывая пушистые снежинки.
– Отвечай, Бермято! – Всеслав чуть возвысил голос. Вестимо, Бермята давно уже не отрок, чтобы князю не сметь прекословить, но на иных гридней и меньшего хватало. Даже из пришлых, киян, новогородцев и черниговцев, а Бермята ведь свой, кривич, полочанин! Ему-то с чего своевольничать? – Чего не по нутру?!
Гридень внезапно натянул поводья, конь встал на дыбы, заржал, пал обратно на четыре копыта. Князь тоже остановил своего Воронка, в недоумении и с нарастающим гневом глянул на Бермяту. Гридень толкнул своего гнедого пятками, подъехал вплоть, поглядел неприязненно, не отводя глаз от княжьего взгляда, которого и иные князья, бывало, не выдерживали.
– Чего не по нутру, говоришь, княже Всеслав Брячиславич? – свистящим шёпотом бросил он. – А то и не по нутру, господине, что зачастил ты к монаху этому! И не я один недоволен, многие кривские вои да гридни про то думают!
– Про что? – хрипло спросил Всеслав, страшно щурясь. казалось, ещё миг, ещё слово – и он схватится за меч, тускло блеснёт серое лёзо на неярком закатном зимнем солнце, рванётся тугой багряной струёй кровь на снег. – Про что думают?
– Про то и думают! – усмиряя норов, уже тише сказал Бермята, однако холода в голосе не убавилось ни на ноготь. – А не подведёшь ли ты нас под крест, княже, Велесов внуче?! Не окрестишься ли, чтоб здешняя, киевская господа за тебя стала против Изяслава? Мы, кривичи, на то добра не давали!
Несколько мгновений гридень и князь мерялись взглядами, потом Бермята наконец, опустил глаза и слегка вспятил коня.
