– Прости, княже, – повинился он. – А только в сомнении полочане наши. Не полюби им твои поездки в пещеры.
– Поорали – и будет, – бросил Всеслав, поворачивая коня. – Поехали, Бермято. Да людей успокой. Скажи – рановато меня в христиане записали. Не стоит Киев литургии.
К вечерней выти собралась вся семья.
Во главе стола, перед свежеиспечённым ржаным короваем – старый Микула, служивший когда-то и Владимиру Святославичу, и Святополку, и Ярославу Владимиричам. Сейчас уже и борода вся бела, как сметана, и некогда бритая голова густо заросла седым волосом, чупруна не сыщешь. И глаза слезятся, когда старый гридень оглядывает собравшихся за столом.
Иных уж нет. Давно уже замужем в хороших родах киевских обе дочери, но и сыновей нет за столом. Только по другой причине, обычной, впрочем, в войских родах.
Сложил голову в походе на Моислава старший сын, Мстиша, оставив после себя сына, Твердяту. Вон он, на дальнем конце стола, щурится недовольно – как и всегда недоволен чем-то. Иногда Микуле казалось, что старший внук слишком умён – всегда увидит какой-то недостаток в жизни. Может, потому и чести на службе у Изяслава-князя ему было немного. Мать Твердяты, Милана, ещё лет десять тому вышла замуж за родненского воя, уехала в Родню, оставив сына деду, благо Твердята уже был к тому времени достаточно взрослым, чтобы самому решить, где ему жить. Всего год прошёл после материнской свадьбы, и Твердята прошёл войское посвящение, опоясался и пошёл служить Изяславу Ярославичу. Вскоре после того и женился, тоже из хорошего рода жену взял и имя славное – Бажена. Невестка словно услышала мысли Микулы, подняла голову и улыбнулась. Восемь лет женаты, а и до сих пор не навыкла в доме Микулы смелее себя держать.
Второй сын, Радим, умер от неведомой болезни лет восемь тому, не оставив ни сына, ни дочери. Не повезло ему в семейной жизни – жена из хорошего рода, а всё никак понести не могла. Вот и сейчас она, Потвора, под вдовьим платом сидит за столом, опустив глаза. Десять лет прошло, а не избыть – пошла за ней по Киеву дурная слава, как о бесплодной. Кто ж посватает такую? Вот и живёт у тестя в дому до сих пор.
А третий сын, Борис, погиб осенью на Альте. Даже тела не сыскали друзья-вои. Жена его, Любава, живёт отдельно, только изредка приходит в тестев дом – Борис успел отселиться от отца, построив свой дом неподалёку, через два двора. Уже несколько раз Микула собирался предложить Любаве, чтобы перебиралась вместе с пятилетним Туром в его жильё – вместе-де легче – да всё как-то не выдавалось удобного времени. Вот и сейчас вроде не время. Любава примостилась на своём положенном месте, то и дело подымая голову и взглядывая на собравшуюся семью. Виновато как-то взглядывая. Да и надо ль её звать-то к себе? – пришло вдруг в голову Микуле. – Вдова молода ещё, может и замуж кто возьмёт. Как пройдёт положенное после смерти Бориса время.
Микула едва заметно кивнул своим мыслям, снова обвёл старческим слезящимся взглядом собравшихся за столом. Все? Вихрем влетели двое мальчишек, внук и правнук – Тур, Борисов сын, семи лет, и почти ровесник его, шестилетний Твердятич, Поспел. Устроились на лавке и замерли, глядя на главу семейства.
Микула взял со стола каравай и взрезал его ножом – его обязанность, как главы рода. Усмехнулся, вспомнив недавнее – как с амвона Десятинной церкви поп ругал старые родовые обычаи. Поганство-де. Что ж, знал Микула многих христиан в Киеве, которые, окрестясь, и от рода отреклись, и от обычаев иных, и на зажинки первый сноп ногами топтали, и на колядный костёр с первым в году огнём плевались. Было. Где они ныне? Тише мышей сидят, при полоцком-то язычнике. Тогда, осенью, многие и понять-то ничего не успели – вроде как всего лишь оружия у князя своего, Изяслава просить хотели, от половцев оборониться, а после как снежный ком покатило и покатило, и как-то так оказалось, что во главе Русской земли оказался кривский язычник, полоцкий оборотень.
И что теперь будет – невестимо.
Хотя ему-то, Микуле, чего бояться, его семья – вои. А вои любому князю нужны. Хоть князь и язычник, а они – христиане.
Микула над таким не задумывался. Он не поп, чтобы считать, сколько раз «аллилуйя» сказал, от кого там святой дух исходит, единосущен ли бог-сын богу-отцу или подобосущен. Во Христа веруем? Во Христа! Чего ж ещё надо-то? Поп злобился, грозил гневом епископа, митрополита и патриарха, но дальше угроз пока дело не шло.
Делёж каравая закончился, каждый получил по большому куску. Микула неторопливо прошептал «Отче наш» и первым запустил ложку в горшок с кашей.
