– Не сумуй, княже. Ни хитрому, ни премудрому суда божьего не миновать, даже и тот, кто птичий полёт толковать может – всё равно боги им правят. Как они хотят, так и будет.
Всеслав в ответ задумчиво покивал головой и протянул гусляру наполненный кипрским вином резной деревянный ковш.
Придёт весна, и время покажет, сильна ли его власть.
[1] Росия – греческое название Руси.
Пахло талым снегом. Влажный воздух щекотал ноздри коням, поневоле заставляя их ускорять шаг, сминая снег копытами. Утоптанная за зиму дорога стала скользкой, блестела на солнце, то тут, то там бесстыдно обнажая оттаявший по весне конский помёт.
Небо светлело и обретало глубину, недоступную зимой, хотя над окоёмом ещё громоздилась тёмно-синяя, с уклоном в свинец, пелена.
Но везде уже пахло весной.
Далеко впереди узкая дорога ныряла в расселину между двух могучих истресканных камней.
Знакомое место.
Славята глянул вприщур, прикрывая глаза ладонью. Багряное солнце, садясь за увалы, слепило и мешало глядеть. Гридень опустил руку и вздохнул, отводя глаза.
Дружина Ростислава Владимирича возвращалась на Волынь.
Вот и закончилась, Славята, твоя служба у славного полоцкого князя Всеслава, оборотня и Велесова потомка, стража реки Смородины. Настырный Рюрик Ростиславич не мытьём, так катаньем, вытянул-таки из великого князя согласие отпустить его на Волынь. Хоть и молод излиха всё ещё старший Ростиславль сын, а согласился Всеслав. Да и как не согласиться – опора на Волыни нужна, а опричь княжьей руки такой опоры ему никак не получить. А то, что молод ещё Рюрик, так то не страшно, молодость – беда невелика, с годами проходит. А Славята Рюрику в делах государских поможет, благо Славяту того Рюрик знает издавна.
Не просился гридень у Всеслава к Рюрику на службу, да только умён великий князь донельзя. Такого бы ума и Ростиславу Владимиричу в своё время не помешало бы побольше…
Славята недовольно дёрнул щекой, отгоняя непрошенные мысли, и поворотился, заслышав близящийся конский топот. Нагонял Рюрик. Догнал, глянул исподлобья, и Славята неволей помянул нечистого, уже в который раз за всю дорогу. Бешеный княжич от самого Киева глядел на него волком, словно это сам Славята лично отравил в своё время своего господина Ростислава Владимирича. Мальчишка, что с него взять…
Славята подавил короткий вздох, вспоминая, как орал на него этот самый мальчишка зимой в Тьмуторокани. И как оскорбил небрежением тысяцкого Колояра…
Чего-то в будущем ждать от старшего Ростиславича? Сложит ли он буйную голову в борьбе со своими многочисленными – настоящими и придуманными – врагами? Или сможет стать, невзирая, что изгой, по примеру иного изгоя, Всеслава, великим князем киевским? А то может, одержит великие победы над врагами Руси, которых, как и его личных врагов – не счесть? Или сгорит без следа в войнах с другими русскими князьями (а этих войн, вдруг понял Славята, впереди – не сосчитать, ибо Русь одна, а князей – всё больше), вместе со своими талантами, храбростью и гордым норовом?
Кто знает?
Славята пересилил-таки себя и поднял голову, глянул на молча едущего рядом княжича. И нарвался на такой же косой взгляд.
Беда, – понял гридень, но глаз не отвёл.
Так и есть. Ноздри княжича гневно раздулись, и он тут же заносчиво бросил Славяте:
– Доглядывать за мной приставлен? От Всеслава?!
Подвёл голос – сорвался и мальчишка невольно пустил петуха. Покраснел и отворотился, глотая невольную обиду. А кто виноват-то? Сам и виноват. Нечего хорохориться.
Славята только коротко усмехнулся, что, впрочем, не ускользнуло от княжича и заставило его покраснеть ещё больше. Казалось, ткни пальцем – кровь так и брызнет.
– Не кипятись, княже Рюрик Ростиславич, – миролюбиво ответил гридень, пряча ухмылку в тяжёлых прядях густых усов. Привычно разгладил могучее мужское украшение, покрутил кончики, чтобы усы не распушивались на лёгком весеннем ветерке. – Не весь мир пока что перед тобой провинился. А князь Всеслав и тем паче не виноват.
– А ты?! – вспыхнул мальчишка ещё сильнее, хотя сильнее казалось уже некуда.
– А я и вовсе не виноват перед тобой, – процедил Славята, сдерживая рвущуюся наружу обиду – не в привычку было слышать такое от мальчишки, ещё и возраст не вошедшего, будь он хоть трижды князь и четырежды сын господина, Ростислава Владимирича. То ли ещё будет, Славято, – мысленно сказал себе гридень.
Рюрик отворотился, помолчал несколько мгновений и хрипло сказал, наконец:
– Прости, Славята.
Совесть у юного Ростиславича всё-таки была.
А Рюрик хмурился, поглядывая то на предзакатное солнце, то на дорогу. Неладно было на душе у княжича, которого только на днях сам полоцкий оборотень, великий князь Всеслав прилюдно нарёк князем. Полноправным князем на одиннадцатом году! Было отчего и возгордиться старшему Ростиславичу.
