– Отворяй, – велела она негромко, но так, что трели, за зиму навыкшие слушать госпожу, бросились к воротам наперегонки. Да и впривычку было на Дворе Конунгов слушать чужие приказы – каждый раз новые господа. А Горислава ни новой, ни чужой не была – уже два года жила тут. Не постоянно, конечно, но всё же.
Гости были знакомые. И знатные.
Кари-берсерк, стирэсман Уппсалы.
Вышан, варяг из Венделя. Боярин, как сказали бы на Руси. Дедич, как сказали бы у вятичей. И с ними ещё двое – свита чести ради. Не к кому-нибудь шли, а к вдове конунга.
Горислава встретила их у самой двери «длинного дома», поклонилась кривским обычаем – неожиданно, после двух лет замужества и жизни среди свеев, в ней проснулось желание жить отцовым и прадедним поконом.
Стирэсман ответил на поклон, и вдруг воровато вильнул взглядом, отводя глаза – так, словно стыдно ему было глядеть на госпожу. Словно пришел к ней с чем-то непристойным или обидным.
Непристойным? Вряд ли.
Обидным? Скорее всего.
– Пройдите в дом, дорогие гости, – вновь кланяясь, нараспев произнесла дроттинг, а сердце вдруг заныло. Знаешь ли, с чем они пришли? Не знаешь. Но догадываешься.
Госпожа Грозовита, мать покойного конунга и свекровь Гориславы, к гостям не вышла – нездорова была.
Когда горел костёр Эрика-Дражко, она неотрывно смотрела на пламя, словно ждала, что огонь вот-вот опадёт, расступится, и он невредимым выйдет из него. И только когда всё прогорело, а вереницы воинов потянулись к огнищу и стали засыпать его принесённой в шлемах землёй, до матери конунга словно бы дошло, что возврата больше нет. Коротко взрыдав, она повалилась навзничь, и кабы не Горислава, что тоже сдавленно плакала, уродуя губы, да Велиша – грянулась бы оземь. Дроттинг и сенная девушка подхватили госпожу, а потом подоспели и Кари-ярл с Вышаном, вот эти самые, что сейчас за столом сидят, и угрюмо молчат, глядя в высокие ваши с пивом. Грозовиту унесли в дом. После этого она и заболела. Вставала редко, только по нужной надобности, да раз-два в седмицу выходила во двор пройтись под присмотром Гориславы, Велиши и служанок.
И так длилось уже четыре месяца. И только сейчас, весной, когда под теплым неярким северным солнцем начали таять снега, Грозовита тоже словно бы ожила, стала вставать и выходить чаще.
Крепка была ещё мать-княгиня.
