Всеслав быстро спешился, но успел сделать только несколько шагов навстречь жене – она добежала до него раньше.
Тонкие руки обхватили княжью шею, прохладные широкие рукава, овеяли лицо.
– Воротился… – шептала княгиня, прижимаясь к мужу. – Живой… Воротился…
Князь, на мгновение забывшись, сжал жену в объятьях, вдохнул знакомый, родной запах (закружилась на миг голова), но почти тут же пришёл в себя. Да и жена вмиг опомнилась, вспомнила о том, что она княгиня, выпустила мужа из рук. Взгляды князя и княгини продолжали обниматься, но сами они отступили друг от друга на полшага.
А толпа вокруг вновь взорвалась приветственными криками. Полочанам казалось, что безвременье и княжеские перемены на престоле закончились. Их князь, природный кривский князь, воротился к ним, и теперь всё будет хорошо.
Пока в терему копошилась челядь, метались холопы, накрывая на столы, пока топилась баня, а вои отводили в стойла коней, Несмеян перехватил князя в полутёмных прохладных сенях.
– Ну чего тебе, Несмеяне? – глаза князя смеялись.
– Дозволь, княже, семью повидать. Ведь невестимо сколь не виделись.
– Оставляешь князя, Несмеян? – всё так же насмешливо. – А как Изяславичи нагрянут?
– Раньше чем через седмицу они всё равно не придут, – шевельнул плечом Несмеян, не принимая княжьей шутки.
– Что, и на пир не останешься? – князь слегка нахмурился. Это было уже на самой грани приличий.
– Коли дозволишь, княже, – Несмеян опустил глаза.
– Ладно, поезжай, – князь вовсе посуровел. – Через пять дней чтобы был на месте.
– Буду, княже!
Парились в бане. Люто хлестались пахучими берёзовыми, крапивными и дубовыми вениками, отмякая от грязи дальнего пути – с самого Киева в бане не бывали, с того самого дня, как выступили с ратью навстречь Изяславу с ляхами. Обливались холодянкой и парились снова.
Князь в изнеможении выполз в просторный предбанник, блаженно стонал, отдуваясь, пил холодный малиновый квас в резном деревянном ковше, заботливо приготовленном женой. Ладонями сгонял с распаренной докрасна кожи холодную воду, отряхивал капли с волос и бороды. Отдышась, весело глянул на воеводу Бронибора.
– Трудно было, Брониборе?
Тысяцкий шевельнул плечом и не ответил. Спросил сам:
– А тебе, княже? Трудно было?
Всеслав давно уже не был мальчишкой.
– Трудно, воеводо, – кивнул он, откинул голову к стене и задумчиво сказал. – Сначала в терему нашем держали, в Берестове, а вот когда в поруб перевели…
Всеслав замолк, вспомнив тех, кто сложил головы в Киеве, пытаясь вытащить его из узилища. Дёрнул щекой, подумав о том, что ныне в Киеве творится, закусил губу.
Простится ли то тебе, княже Всеслав? Кто знает?
Бронибор, словно догадавшись, о чём думает князь, глянул на Всеслава исподлобья. Князь только вздохнул и рывком поднялся на ноги:
– Ну что, воеводо? Попаримся ещё?
Гордяна стояла у окна в гриднице, прислонясь к косяку (в тереме Всеслава окна были новые, косящатые, невзирая на то, что ключник поварчивал на большой расход дров) и тупо смотрела на пустынный двор, где в пыли беспорядочно отпечатались человеческие и конские следы. А на глаза медленно, но верно набегали слёзы, пока что никому не заметные.
Бранемира Глебовна подошла сзади, неслышно ступая по дубовым мостовинам пола, коснулась ладонью плеча девушки (девушки, как же! того и гляди, старой девой назовут, на двадцать втором-то году жизни!).
– Чего пригорюнилась, Гордяно?
Гордяна только шевельнула плечом в ответ – такая вольность была позволительна ей в разговоре с княгиней. Многое было ей позволительно после того, что сотворилось позапрошлой зимой, после того, как спасла она жизнь княгине, да после того как в избушке у Чёрного Камня они на двоих одну краюху хлеба пополам с толчёной сосновой корой делили.
– Всё по витязю своему тоскуешь? – проницательно спросила Бранемира. Гордяна опять смолчала. Неволею метнулась гадкая мысль «Сама-то сияешь, небось, что князь твой воротился!», которую девушка постаралась задавить тут же, не терпя в себе никоторой подлости, даже в глубине души. Княгиня своё счастье заслужила, дождалась, а она, Гордяна… она для того счастья пока что ничего не сделала. – Сколько ж можно, Гордяно?
– Ускакал, и даже не поглядел в мою сторону, – вырвалось, наконец, у девушки. – Небось в Моховую Бороду свою поехал.
– А что, его семьи в Полоцке нет?
– Нет, – Гордяна вздохнула. – Они на лето всегда уезжают в леса.
На мгновение подумалось – жалко, что с родом рассорилась, сейчас бы была около него. Хоть краем глаза бы поглядела… И тут же рассердилась сама на себя – кабы с родом не рассорилась, давно бы уж силой за кого-нито сговорили в менскую или городенскую сторону! Какой там глядеть на кого-то, жила бы сейчас где-нибудь в глуши лесной, откуда и до той самой Моховой Бороды, как отсюда до Чёрного Камня! Нет уж! Рассердясь, она выпрямилась, широким вышитым рукавом утёрла непрошенные слёзы, решительно шмыгнула носом и поворотилась к госпоже.
– Ничего, матушка-княгиня! – Выдюжу!
– Вот и правильно, – ободрила Бранемира Глебовна. – Да ты на других глянь! Что, на Несмеяне одном, что ли свет клином сошёлся?!
