Усадьба Моховая Борода почти не изменилась с последнего быванья Несмеяна. Только новая большая клеть прибавилась в дальнем углу двора, заслоняя собой вид на репище и дальний лес – крытая дерниной односкатная кровля, грубые, едва окорённые брёвна. Летом там, должно быть, живёт кто-нибудь из менских сбегов, которые не торопились возвращаться на родные пепелища, прижились в Моховой Бороде.
Несмеян придержал коня в нескольких шагах от ворот. Приподнялся в стременах, несколько мгновений разглядывал высокий частокол с островерхими палями, сбитые из тяжёлых тёсин ворота, крытую лемехом высокую кровлю избы, жердевую ограду репища, плавно сбегающего по пологому склону холма к ручью, который впадал в озеро Мядель.
Со двора раздался тихий вскрик, и Несмеян, чуть улыбнувшись самыми уголками губ (не любил громко и напоказ смеяться, за что назвище и получил), перекинул ногу через гриву Рыжка и соскользнул наземь.
Ворота, чуть скрипнув, отворились, и Купава, как была, в домашнем, неопоясанная, простоволосая, кинулась к мужу на грудь.
– Воротился!
– Воротился, Купаво, – одними губами ответил гридень, обнимая жену. – Воротился…
Кинул взгляд на дом.
В воротах стояли и глядели на них, улыбаясь, люди. Двое женщин (Забава с Дарёной, должно быть), маленькая девочка, цеплявшаяся за подол одной из них (Люта?) и двое мужиков (Крапива и Взимок?). Со слов Невзора Несмеян хорошо знал всех менских сбегов, которых приютила в Моховой Бороде Купава, но в лицо ещё ни разу не видел ни одного из них.
Он выпустил, наконец, Купаву из объятий, она торопливо отступила на полшага, поправляя волосы, словно её застали за чем-то стыдным. Хоть тут и все свои, никто и не зазрит простоволосую да неопоясанную, а всё одно… да и нечисть завидеть может – ей милое дело в волосы вцепиться или под подол залезть.
– Воротился, – повторила Купава в замешательстве. И почти тут же вспомнила. – А Невзор-то где?
– Невзор, – вздохнул Несмеян, разглядывая жену. Изменилась она за два-то года. Сильно изменилась. И морщины новые появились опричь глаз, и волос седых больше стало, и глядит как-то иначе, не как раньше, и мозолей больше на руках, хоть и прячет их от глазах мужниных. Стареем, Купаво, стареем… – Невзор в Плесков ускакал, гонцом к князю Рогволоду Всеславичу.
– Скоро ль воротится-то? – спросила Купава, не подымая глаз. Чуяло что-то такое материнское сердце, а всё равно надеялась, что воротится первенец.
– Может и скоро, – не стал скрывать Несмеян. – Ждать будем.
В доме пахло пирогами.
Весело потрескивал огонь в печи, сложенной из камня-дикаря, серой пеленой стелился дым под высокой кровлей, вытягиваясь в отверстую отдушину, тяжело вздыхала на столе прикрытая рядниной квашня, тянуло острым запахом сушёных прошлогодних ягод – черники, клубники, малины, – заманчиво выглядывал из-под деревянной крышки желтоватый жирный творог. Купава и Забава хлопотали у печи, то и дело нагибаясь и заглядывая в устье, под дымный поток, хотя, по мнению Несмеяна, в печи всё и так было в порядке. Впрочем, то их дела, женские.
Сам гридень сидел за столом в рубахе и босиком, уже скинув дорожный плащ, меховую накидку и сапоги, жевал хлеб с сычугом и пил квас из резного ковша с причудливо изогнутой ручкой – ещё тестева работа была.
Глаза слегка щипало от дыма, но это было привычно, а значит – терпимо.
Немирка бегал по дому, косолапо ступая и переваливаясь с ноги на ногу, тычась в ноги то матери, то Забаве, весело и боязливо косился на отца, не мог пока что привыкнуть к огромному рыжему мужику в доме, никогда им не виденному. Вестимо, – подумал про себя Несмеян, – когда он и видел-то меня? И сейчас несмышлёныш, а тогда и вовсе младень был, когда ушёл отец на войну. На сердце остро заныло от осознания того, что сын растёт без него. Не вырос бы робким возле материной юбки, – мелькнула опасливо-неприятная мысль.
Выбрав мгновение, когда сын пробегал мимо, Несмеян подхватил его под мышки и поднял к себе на колени. Немирка притих, но против ожидания, не заплакал, оказавшись на коленях у незнакомца, от которого, впрочем, ощутимо тянуло чем-то своим, родным. Отломив кусок хлеба, гридень сунул его в рот сынишке, и тот, жуя, доверчиво привалился к отцу – не чуждается больше сын. У Несмеяна ощутимо затеплело на душе, он прижал детскую головёнку широкой жёсткой ладонью к груди.
– Ты – тятя? – вдруг спросил сын, прожевав хлеб и подняв серые глаза. В падавших на лицо тёмно-русых материнских волосах явственно проступала отцова рыжина.
– Да, сынок… – сглотнул комок в горле Несмеян. И поспешил запить его крупным глотком кваса.
– Невзор-то когда воротится? – опять спросила словно бы невзначай Купава. Выбрала время, когда муж размяк от детской ласки – и снова о своём.
– Навряд ли скоро, – задумчиво обронил Несмеян, допивая квас. – Плесков не близко, да и войны не стало бы той порой.
– Опять, – вздохнула Купава.
– Опять, – подтвердил сумрачно гридень. – Куда денешься…
– И не надоело воевать? – Купава выпрямилась, оборотила на Несмеяна красное разгорячённое от печного жара лицо. – Замирились бы!
