– С Ярославичами замиришься, как же, – язвительно бросил гридень. – Они живо тебя замирят. Не забыла Менск-то ещё?
Внимательно слышавшая их разговор Забава помрачнела и отворотилась. Посмурнела и сам Купава, вспомнив про отца, но не сдавалась.
– Пора бы уж и замириться! Наш князь у них Новгород и Плесков забрал, они у нас Менск сожгли! Чего ещё?
– Пробовали замириться, – усмехнулся Несмеян неприятно. – В Орше два года назад. Не помнишь, чем окончило? И покончим на том, Купаво, не женское это дело, про войны рассуждать! Княжья служба велит мне за князя своего стоять! А с кем, когда и сколько раз воевать – на то княжья воля!
Купава рассерженно отворотилась, но в глубине души она понимала – муж прав, не женское это дело.
Князь живёт по воле богов, и коли князь велит с кем воевать, стало быть, и боги так велят. А долг воя – служить князю своему, потомку богов, и земле своей, служить в первую очередь на поле боя, а не иной какой службой. И в те времена, когда вои про это забывают, и вместо службы начинают искать выгоды и пожалований, а вместо храбрости в бою и стремления к победе стараются любой ценой в бою выжить, спасти собственную жизнь – кончается храбрость и слава, кончается сила страны и народа.
Женщины судят иначе.
Женщине, выносившей и родившей ребёнка, выкормившей его собственным молоком, невыносима сама мысль о том, что вот этот родной до самой последней кровиночки человек может погибнуть от случайной стрелы, от одного-единственного удара меча или топора, может попасть в полон в чужую страну навечно. Настолько невыносима, что женщины, будь их воля, спрятали бы детей от войны так, что те и белого света бы не увидели.
Женщины, должно быть, правы.
Но жизнь такова, что рядом с жизнью всегда ходит смерть, а рядом с миром – война. И от того, что ты закричишь «Я не хочу воевать!» ворог не отложит меча и не замедлит удара. И потому существует оружие и мечи, и потому мужчины веками кладут головы в бою – за то чтобы жили остальные, за то чтобы ворог не добрался до женщин и детей.
И потому мужчины правы.
И потому мужчины – правее.
И потому женщинам нет голоса в мужских делах, в делах охоты, войны и власти.
И потому женщинам – корова и дом, прялка и печь, а мужчинам – конь и поле, лук и меч. Так всегда было, так всегда будет. А когда будет не так – придут последние дни этого мира.
Купава проснулась от первого солнечного лучика. Открыла глаза и тут же вновь зажмурилась – глаза залило розовым от солнечного света, проходящего сквозь веки. Щекой ощутила что-то тёплое и мягкое. И тут же всё вспомнила.
Несмеян воротился.
В носу щекотало от чего-то терпкого и сухого. Купава сморщилась и тихонько чихнула. Открыла глаза.
В носу щекотало от пыли.
На сеновале стоял полумрак – и только первый лучик только что вставшего солнца пробивался через едва заметную прореху в камышовой кровле, кое-где провисшей подгнившим брюхом – кровлю ещё отец менял в последний раз года три назад, пора бы и перестелить, да всё некогда. Купава положила себе на память нарядить мужиков на эту работу нынче же, благо мужские руки теперь для того есть. И поднялась с мужней груди, осторожно, стараясь не разбудить, выпрямилась и села, запахивая на груди рубаху, откидывая с лица спутанные волосы. Залюбовалась.
Несмеян спал, раскинув сильные руки, бугрящиеся мышцами, по голой груди его, проборождённой несколькими шрамами и изузоренной синими разводами войского вырезного рисунка, путаясь в густых курчавых рыжих волосах, деловито шёл муравей. Купава, любовно поправила накинутый на мужа овчинный кожух, улыбнулась, глядя, как он смешно морщится во сне, дёргая рыжим усом. Поглядела по сторонам на всклокоченное сено, и невольно покраснела, вспомнив, что творилось тут ночью. Благо румянца её никто не видел.
Хорошо было. Всю тоску свою бабью, что за два года накопилась, выплеснула вчера ночью Купава, и теперь всё, что она чуяла – только полное, ничем не нарушаемое счастье. Своё, бабье счастье, когда и дома всё в порядке и достатке, и муж рядом, вот он, и никоторая война, мор или иная какая угроза не стоит за воротами, грозя увести с собой кого-нибудь из домочадцев.
Внизу, в стае, шумно вздохнула корова. Скрипнула дверь в избе – должно быть, встала Забава.
Пора было вставать и ей, хозяйке дома.
Несмеян проснулся уже белым днём.
Весело пели птицы, шелестел в верхушках берёз ветер. Несмеян сильно потёр руками лицо, весело фыркнул, вспомнив прошедшую ночь, и рывком сел. Кожух сполз с него, и свежий утренний сквозняк приятно холодил тело, заставив чуть вздрогнуть.
Купавы рядом не было. Должно быть, давно уже встала и ушла. Оно и понятно – на хозяйке весь дом держится, она прежде всех встать должна. Да и сын, Немирка, коль проснётся без неё, подымет в доме такое… и так невестимо как к мужу ночью ушла, помиловаться… полный дом народу.
Внизу фыркал конь, переступал с ноги на ногу, а вот глубоких вздохов коровы, слышных всю ночь, сейчас слышно не было. Стало быть, Купава и корову уже подоила, и пастись выпустила.
