– А как же, отче игумен! – воскликнул, подымаясь, тиун и выхватил из-за пазухи точёный костяной крестик на гайтане из грубой льняной нитки. Поцеловал крест. – Крещён и наречён Ефремом. Спаси, отче, – повторил он, – в монахи постригусь, вот те крест!
Новые гости пришли в монастырь, когда уже смеркалось.
Солнце коснулось окоема, по осеннему неярко подсвечивая желтеющую листву, когда в ворота обители сильно ударили. Да так, что ворота затрещали.
Братия всполошились, метнулась туда и сюда. Феодосий замер на крыльце церкви, ожидая. Он был спокоен – всё нужное было сделано, мятежники дали ему достаточно времени.
– И-раз! – в несколько голосов проорали за воротами, и они вновь содрогнулись от тяжёлого удара. И опять. – И-два!
– Навались!
– И-три! – тяжёлый дубовый засов после третьего удара треснул и переломился, ворота распахнулись, и монастырский двор заполнился людом. Посадские кияне, швырнув под ноги бревно (вместо соко́ла им в ворота били, должно быть), толпились на дворе, озираясь по сторонам.
– Ага!
– Вот оно! – и ещё что-то неразборчивое орали.
– По кельям!
– Чего там в кельях-то?! В церкви гляди! Там должно быть!
– И то верно!
Посадские толпой хлынули к церкви, размётывая чернецов и послушников, как тяжёлая льдина в ледоход крушит и раздвигает мелкие, горами гребёт посторонь шугу.
– Стоять, нечестивцы! – побагровев, шагнул им навстречь игумен, стукнул посохом о ступень крыльца. – Господь покарает! Князь…
– А ну прочь, калугере! – от сильного толчка Феодосий отлетел в сторону, выронил посох. Мимо него пробежали люди, сапоги и поршни топтали рядом с головой, и только тот, кто его толкнул, по-прежнему стояли перед ним.
– Ты… – игумен захлебнулся слюной, ему не хватало воздуха.
– Молчи, скопче безжённый! – презрительно бросил посадский. Лицо его было знакомо Феодосию, но он, как ни силился, не мог вспомнить его имени – ни крестильного, ни языческого. – Кончилось ваше стоеросовое время, нет больше вашего князя, бежал из города, как пёс побитый! Нынче новая власть, наша, вечевая да нового князя! А ему вы, вороньё чёрное, без надобности!
Феодосий, похолодев, и приподнявшись на локте, спросил, уже догадываясь, но не желая верить:
– К-какого? Какого князя?!
Но посадский уже ушел следом за толпой в церковь, наскучив, видно, обществом игумена.
Подбежали, боязливо косясь на церковь, монахи, помогли подняться, подали посох.
А толпа уже возвращалась. Ничего не нашли. Да и не могли найти – всё ценное, все дары великого князя монахи заранее упрятали в пещерах, а там… не зная, не найдёшь.
Феодосий, глядя на вытянувшиеся и разочарованные... нет, не лица, морды! хари! градских, не мог сдержать злорадства. И тут же едва не застонал, представив, что там сейчас творится, внутри церкви. Всё, всё придется обновлять, восстанавливать, заново святить… столько трудов!
Давешний посадский, проходя мимо игумена, вдруг опять остановился, несколько мгновений мерился с Феодосием взглядами, потом вдруг решительно протянул руку и вырвал у игумена посох. Взвесил на руке, кивнул, словно отвечая сам себе на какой-то вопрос, и двинулся к воротам, забросив посох на плечо, словно весянин – вилы, грабли или заступ. И уже от самых ворот оборотился и бросил через плечо то, что Феодосий боялся услышать больше всего:
– Если Всеслав с нами, то кто на ны?!
Игумен похолодел, кровь застыла в жилах, отлила от лица. Он видел, как бледнеет и вся остальная братия – монахи словно смерть увидали.
Всеслав!
Тот самый полоцкий оборотень, который четыре года назад приходил под стены монастыря и взял немаленький выкуп. Ходили слухи, что он потом шутил – взял-де обратно с «резами» вклад, что когда-то внёс за сына, Глеба, да его наречённую.
Всеслав и поганые кияне!
[1] Сартаулы – мусульманское население поволжских городов.
[2] Хвалисы – Хорезм.
[3] Вырезать до ноги – дочиста, полностью.
[4]Стоеросы – презрительное название христиан (от греческого «ставрос» – крест). Отсюда же – дубина стоеросовая.
Конские копыта размеренно чавкали по грязи. Колёса стали тяжёлыми от намотавшейся на них грязи. Месяц листопад – не самое удобное время для дальней дороги.
Епископ Стефан криво усмехнулся. Вестимо, не самое удобное, да только не всегда мы сами выбираем себе время для дорог. Эту несложную истину он успел за последние два года неоднократно на себе проверить.
Тонкие сухие пальцы бездумно мяли и теребили золотой епископский крест на тонкой цепочке, силились порвать. Стефан вздрогнул от внезапной боли в пальцах, перевёл взгляд и скривился – цепочка врезалась в кожу, напряглась.
Ненавижу.
Епископ шевельнул губами, беззвучно повторяя про себя.
Ненавижу.
Впадаешь в грех гнева, Стефане, – сказал он сам себе тут же, и мгновенно отмёл собственные слова. Он, епископ, ничего не мог поделать с чувством, овладевшим его душой.
Ненависть – родная сестра гордыни и гнева.
Он, мних, ненавидел.
Ненавидел князя Всеслава Брячиславича, этого колдуна и оборотня, ненавидел полоцких, новогородских и киевских язычников, которые даже в падении были верны своему князю и вытащили его из узилища.
