Потому Всеслав и постарается наладить с церковью добрые отношения. И с митрополитом, для которого власть князя-язычника – только повод для написания красивых слов, а власть – только опора для словопрений в императорском синклите. И со святителем Антонием, который призывает учить христовым заповедям с любовью, а не с гневом, учить словом и своим примером, а не огнём и железом.
Потому и приехал в Печерский монастырь.
А значит, ему, Стефану, места в Киеве не осталось совсем. И потому ныне приходилось сделать то, что надо было сделать в самом начале, сразу же после нечестивого мятежа – ехать в Смоленск, к князю Ярополку. Тем более, что, по слухам, там ныне живёт и изгнанный из Полоцка старший Изяславич – Мстислав.
Возок неожиданно остановился – так резко, что епископ невольно выронил из рук крест, который снова крутил в пальцах, и сам едва не свалился с подбитого медвежьей шкурой сиденья. Гневно выпрямился.
– Вышко! Чего ещё?!
Наглый холоп стоял у самого возка, утонув в грязи мало не по щиколотку и не обращая внимания на холодную жижу, сочившуюся сквозь лыковое плетение и медленно пропитывавшую туго навёрнутые на ноги онучи. За спиной Вышко стояли ещё двое, до того тащившиеся следом за возком. Стояли, недобро и выжидающе глядя на господина.
Епископ почувствовал, как в глубине души родился мерзкий, тягучий холодок страха, но, всё ещё не понимая, встревоженно спросил:
– Что случилось, Вышко?!
– Случилось, – процедил Вышко, перехватывая поводья храпящего коня и нагло не прибавляя привычного «господине». – Надоело мне служить тебе, Стефане…
– Ты – холоп! – гневно выпрямляясь, напомнил епископ. Забыв о том, что сидит в возке, он встал во весь рост, качнулся и ухватился за деревянную дугу для полога. – Я за тебя полторы гривны уплатил!
– Я за то тебе давно уже отслужил, – равнодушно бросил холоп, глядя на Стефана в упор и не думая низить взгляд.
– Ты! – вспыхнул Стефан гневно. – Быдло навозное!
И в следующее мгновение тугая волосяная верёвка со свистом захлестнула горло епископа, оборвав выкрик сдавленным хрипом, вырвала из возка, хлёстко припечатал оземь. Ледяная грязь плеснулась за ворот, заскрипела на зубах. Страх наконец прорвался сквозь непомерное изумление, овладевшее душой епископа, но Стефан мгновенно совладал с собой и попытался ещё выкрикнуть что-то – то ли постращать княжьим судом, то ль проклятием вечным и мучением в аду. Не хватило воздуха – верёвка сжималась всё туже, разрывая кожу на горле и пресекая дыхание, и только бил в уши угрюмый голос холопа:
– А не придётся тебе больше, Стефане, над людьми изгаляться…
Мгновенно припомнились епископу и многократная берёзовая каша, которой, искренне стараясь наставить тёмные души на путь истинный, потчевал холопов управитель Стефана, и раскалённые клейма в епископском подвале, следы от которых носили все трое подлых говорящих скотов. И многое другое припомнилось…
Но мысли уже мешались, метались, ослабевая, в голове мутилось. Стефан успел только понять, что сейчас умрёт. Шевельнулись губы, словно что-то силясь выговорить, но никто уже не мог бы услышать: «В руки твои предаю дух свой…»
Вышко отпустил верёвку, глядя на дело рук своих с лёгким страхом, отступил на шаг. Остальные двое холопов глядели с тупым недоумением – до них ещё не дошло то, что сейчас совершилось.
В тишине и темноте капала вода. Размеренно и медленно колотила в песчаник. Капля падала, звонко раскатывалось и почти сразу же пропадало эхо. Через несколько мгновений тишины падала новая капля.
Человек несколько мгновений слушал надоевший ему за это время (какое время? сколько он уже здесь? – он не знал) звук, потом тихо вздохнул и прикрыл глаза. Хотя прикрывай глаза, не прикрывай, всё равно ничего не видно – в пещере царила полная мгла. И тишина. Тишина и тьма, которые надоели, обрыдли ему за всё время, что он находился здесь.
По его примерным подсчётам выходило, что сидит он тут уже не меньше полугода – с весны, с того, как их заговор побили.
Хотя…
Он не помнил, всегда ли он мог точно отсчитать время. Света здесь нет, солнца он не видит, и только по ощущениям глупого тела, которому хочется то есть, то спать, да по тому, как приходят со снедью (сухарями, водой да пареной репой) и смоляной, дымно горящей жагрой молчаливые монахи. Кто знает, сколько раз он сбивался со счёта?
Никто. И он сам не знает.
Человек пошевелился – спина затекла, в неё дышала холодом стена пещеры, шершавый песчаник жадно сосал силы и тепло, неотвратимо выпивал по капле. Поёжился, повёл плечами. Глухо зазвенела цепь, кривая усмешка исказила лицо, невидимое никому в темноте.
